В соответствии с избранной темой в центре обзора будет стоять одноименная работа М. Хайдеггера (10)  [ 1 ]  . Однако ввиду своей связи с центральным для Хайдеггера вопросом о «ничто» и бытии нигилизм занимает заметное место во многих сочинениях философа; главные из существенных в этом смысле статей, перечисленные в списке литературы, также будут привлекаться по ходу обзора. Вышеупомянутая монография о европейском нигилизме впервые появилась как часть двухтомника «Ницше» (12, Bd. 2, S. 31–256). Для ее выделения в отдельное целое имелись особые основания. Хайдеггера отличало стремление ориентироваться при изучении того или иного мыслителя на существо затрагиваемых философских вопросов; в своем исследовании о нигилизме он подчеркнуто следует этому правилу. Заявленную у Ницше борьбу против нигилизма он относит к истории самого нигилизма, притом в его самом ярком и самообличительном проявлении. Нигилизм понимается им как последнее заострение западноевропейской метафизики, а «метафизика»  [ 2 ]   — не как мыслительная конструкция философов, а как исходное мироотношение западного человека, от своих начал в древней Греции необратимо определяющее всю его историю вплоть до создания и планетарного распространения современной машинной и социальной техники (13, S. 209; 16, S. 215 слл.). Реалии, задетые вопросом о нигилизме, окончательно вытесняют поэтому всякий академический, историко-философский или биографический интерес к Ницше. Как философ нигилизма, распознавший его размах и чуткий к действующей сути этого явления, Ницше необходим Хайдеггеру в той мере, в какой помогает отмежеваться от многочисленных литераторов и публицистов, пытающихся справиться с проблемой нигилизма в ходе христианско-моралистических, гуманистических, культурологических, социологических обсуждений; к ним философ относит таких авторов, как О. Шпенглер, А. Вебер, Х. Ортега-и-Гассет, А. Боймлер, К. Ясперс. В ущерб собственному физическому и душевному благополучию Ницше отдал себя действию проходящих через человека бытийных и исторических сил; тем самым лично раздавленный ими, он всё-таки держался того, что Хайдеггер считает неповторимой позицией западного человека: не покорное наблюдательское отношение к судьбе, но и не притязание на управление историей, а такое соответствие ей, когда человек стремится осуществить себя как бытийную необходимость («бытие требует человека»). На подобную «серьезность» европейского человека Хайдеггер возлагает надежды в нашу последнюю, ему кажется, эпоху западной истории, открытую как для гибели, так и, ожидает он, для нового, небывалого онтологического достоинства человека. Хайдеггер хочет думать, что путем предельного, исчерпывающего осмысления современного кризиса западная мысль еще способна сохранить былую действенность и даже подготовиться к преображенной, не эксплуататорской, а хранящей и спасительной роли человека на земле. Цели можно достичь, считает он, только если удастся преодолеть обыденные, всё более технизируемые, мыслительные привычки, которые несут на себе печать нигилистической метафизики. Со своим учением он обращается прежде всего не к профессиональным философам, а к сообществу ученых, воспитателей, университетских преподавателей, людей, создающих и вводящих в действие современную технику  [ 3 ]  , и рассчитывает, что объединенным усилием этого широкого интеллектуального и нравственно ориентированного слоя будет достигнут «поворот» в отношении к технике: в ней увидят, наконец, не орудие — человек, по мысли философа, всего больше порабощен техникой тогда, когда понимает ее инструментально, — а основной путь, по которому в наше время направилось раскрытие человека и его существа  [ 4 ]  .

Ориентируясь и ориентируя таким образом на существо темы, автор «Европейского нигилизма», как для него обычно  [ 5 ]  , обходится без явного диалога с современными теоретиками нигилизма (это по большей части теологи), историками философии и исследователями Ницше. Он редко ссылается и на свои сочинения, где можно найти более ясное изложение тех или иных понятий. Пытаясь компенсировать этот «изоляционизм» Хайдеггера, в нашем обзоре, по возможности без утяжеления излагаемой мысли, мы будем привлекать или без предупреждения использовать как другие работы философа, так и часть огромной относящейся к теме литературы, включая ту, которая полемически или апологетически следует за хайдеггеровской мыслью и тем намечает возможности ее актуальной интерпретации. Вместе с тем мы сохраняем для удобства чтения подзаголовки, на которые разбит возникший из курса лекций текст «Европейского нигилизма». Ввиду всего сказанного наш обзор приобретает и черты комментария.

Пять главных рубрик в ницшеанской мысли

То, что среди пяти обобщаемых Хайдеггером главных «рубрик» (Titel) философии Ницше — а именно нигилизм, переоценка всех прежних ценностей, воля к власти, вечное возвращение того же самого и сверхчеловек (10, S. 16) — на первое место ставится нигилизм, подготовлено предыдущим анализом в первой книге о Ницше. Ни переоценка сущего в целом, ни сверхчеловек, думает Хайдеггер, были бы невозможны без «расчистки пространства», без предварительной взаимной аннигиляции миром идей — мира материальных вещей, как это произошло в традиционной метафизике, и миром наличных вещей — мира идей, как это произошло в позитивизме. Хайдеггер кратко намечает ступени этого нигилистического пути, говоря об истории слова «нигилизм».

Нигилизм. Для немецкого автора Д. Йениша, который ввел в обиход философских споров это слово в 1796 г. (см. 22, S. 431, прим. 70), для философа-сенсуалиста Фридриха Якоби (открытое письмо к Фихте, опубликованное осенью 1799 г., см. в 31, S.107–133), для Жан Поля Рихтера (Clavis Fichteana, 1779; «Подготовительная школа эстетики», 1803, параграф «Поэтические нигилисты», см. в 31, S. 134–163 и 190–195) нигилизмом  [ 6 ]   следовало называть парящий среди абсолютизаций априористичный трансцендентальный идеализм и поэтико-романтическое настроение с его лозунгом «Всё или ничего» за попирание непосредственной чувственной данности реального мира и религиозного переживания. Считая фихтеанское самообоснование субъекта обоснованием на «ничто», на абсолютной пустоте и в этой связи нигилизмом (31, S. 131), Ф.Г. Якоби говорил о стоящем перед человеком выборе: «Ничто или Бог. Выбирая ничто, человек делает богом себя; значит: он делает богом призрак, ибо невозможно, если нет Бога, чтобы человек и всё его окружение не превратились в призрак» (31, S. 44–45). Позднее, в 1812 г., Якоби писал о кантианстве с его «попавшейся в сеть категорий мыслью», что он «ведет к нигилизму, притом ведет к нему с такой всеразрушащей силой, что никакая помощь задним числом уже не смогла бы возвернуть того, что раз навсегда утеряно» (31, S. 45). После Якоби, Жан Поля и других критиков трансцендентального идеализма на борьбу с нигилизмом как «проблемой нашего времени» выступил католический богослов Франц фон Баадер в статье «О католицизме и протестантизме» 1824 г. (31, S. 265–274), в речи «О свободе интеллигенции» 1826 г. (31, S. 275–289) и в ряде писем. Формула Баадера «деструктивный сциентистский (scientifischer) нигилизм» (как одна из двух частей, на которые распался старый протестантизм; другая его часть, по Баадеру, — «несциентистский сепаратистский пиетизм», или «мистицизм») относится к фихтеанскому «наукоучению» и в то же время предвосхищает будущий естественнонаучный позитивизм. Баадер звал к объединению усилий светских ученых и священства для «воссоединения, восстановления и освящения науки через религию, равно как укрепления религиозного учения через науку», чтобы противодействовать нигилизму, который он понимал как «деструктивное для религии злоупотребление разумом» (31, S. 288) и «аннигилирующее рационалистическое доктринерство» (31, S. 297). К середине XIX в. нигилизм, неприметно возросший на почве философий чистого субъекта, вдруг заявил о себе в анархических агрессивных формах. «Идеализм, совершенно неожиданно для себя, обращается из безгрешного судьи в подсудимого»  [ 7 ]  . В 1845 г. вышел в свет солипсистский манифест Макса Штирнера (псевд. Каспара Шмидта) «Единственный и его собственность», где Я снимает с себя все цепи религии — но также и идеализма. «Так прочь же, — писал Штирнер — со всяким “делом”, которое не есть целиком и полностью Мое дело! Вы думаете. Мое дело должно во всяком случае быть “хорошим делом”? Что там — хорошее, плохое! Я сам собой — Мое дело, а Я ни хорош, ни плох. Ни то, ни другое не имеет для меня никакого смысла» (31, S. 301). Христианство и его порождения (гуманизм, либерализм) казались Штирнеру отчуждением той или иной родовой сущности человека от его неповторимого Я, превращением человека в «привидение». В отместку Штирнер начисто отрицал государство и церковь, не говоря уж о таких мелочах, как нравы, истина, право и т.д. «... Мы оба, государство и Я, — враги. Мне, эгоисту, благо этого “человеческого сообщества” от души безразлично, я не пожертвую ему ничем. Я лишь использую его» (31, S. 312). «Единственный» Макса Штирнера превращал всё, что использовал, в свою собственность и отождествлял свою собственность со своей мощью и властью, а свою мощь и власть — со своим Я. Он сам провозглашал себя своей собственной «всемирной историей», а в конце манифеста — также и богом. «Люди говорят о Боге: “Никакие имена не именуют Тебя”. Это верно обо Мне: никакое понятие не выражает Меня, ничто, выдаваемое за Мою якобы сущность, не исчерпывает Меня; всё это лишь Мои имена. Равным образом о Боге люди говорят, что он совершенен и не имеет надобности стремиться к совершенству. Это тоже верно только обо мне... Всякое высшее существо надо Мной, будь то Бог, будь то человек, ослабляет ощущение моей единственности и бледнеет лишь перед солнцем этого сознания. Когда Я ставлю на себя, единственного, свое дело, то оно опирается на своего преходящего, смертного творца, который поглощает сам себя, и Я могу сказать: Я поставил свое дело на Ничто» (31, S. 329). Немецкий писатель Карл Гуцков в новелле «Нигилисты», написанной по следам революции 1848 г., уже выводит двух героев, взявших за правило жизни девиз Штирнера; один из них отрицает всю Вселенную, за исключением великосветского салона, другой поступает подобно ему, но жалуя только пивную, — хотя, характерным образом, в романе есть и положительные, социально активные, нигилисты. Выражение «нигилизм», еще больше распространившееся в России и Западной Европе благодаря «Отцам и детям» Тургенева (1862, авторизованный пер. на немецкий 1869), стало означать уже вовсе не парение в запредельных высотах, а, наоборот, доверие только к данным чувственного восприятия, к показаниям личного опыта, при отрицании всего «потустороннего»  [ 8 ]  , — так что Писарев просто отождествляет нигилизм с реализмом.

Общее мироощущение беспочвенности, стоящее как за ранним идеалистическим, так и за поздним, позитивистским нигилизмом, Хайдеггер находит возможным проиллюстрировать словами Ф.М. Достоевского из «Объяснительного слова» к его пушкинской речи (1880)  [ 9 ]  . «В речи моей я хотел обозначить лишь следующие четыре пункта в значении Пушкина для России. 1) То, что Пушкин первый своим глубоко прозорливым и гениальным умом и чисто русским сердцем своим отыскал и отметил главнейшее и болезненное явление нашего интеллигентного, исторически оторванного от почвы общества, возвысившегося над народом. Он отметил и выпукло поставил перед нами отрицательный тип наш, человека беспокоящегося и не примиряющегося, в родную почву и в родные силы ее не верующего, Россию и себя самого (то есть свое же общество, свой же интеллигентный слой, возникший над родной почвой нашей  [ 10 ]  ) в конце концов отрицающего, делать с другими не желающего и искренно страдающего. Алеко и Онегин породили потом множество подобных себе в нашей художественной литературе».

В беспочвенности и всеотрицании подобного рода, по мысли Хайдеггера, коренится как высокомерный идеалистический, так и ниспровергательский позитивистский нигилизм. Однако Ницше, продолжает он, понимал и переживал нигилизм в еще более широком плане — как обесценение мира вообще, считая самой исчерпывающей характеристикой всеевропейского нигилизма «смерть бога». Согласно его убеждению, Бог европейской истории, а именно христианский, утратил свою значимость для человеческой воли, и вместе с ним пали его исторические «производные» — идеалы, нормы, принципы, цели и ценности. Поскольку через них наполнялось смыслом всё, с их падением ничто уже не могло удержать от «ничтожества» ни одну область сущего. Позитивистский, заостренный против «идеалов» нигилизм был, может быть, последним усилием сохранить смысл осязаемой, подручной реальности, когда уже невозможно верить в смысл целого. Люди еще держатся разнообразных оазисов смысла, хранят веру в осколки прежнего образа мира, но единой хранящей опоры уже нет. Так «видимость тысячелетия назад погасшей звезды еще светит, при всём своем свечении оставаясь, однако, простой видимостью» (10, с.9).

Нигилизм в его ницшеанском размахе есть, по Хайдеггеру, «коренное изменение истины о совокупном сущем» (10, S. 9), но такое изменение, которое было заложено в этой «истине» и само тяготело к своему завершающему обнаружению. «Истина о совокупном сущем» — это «мета-физика», т.е. то или иное истолкование, поверх познания определенных моментов, видов и классов вещей, еще и сущего в целом, всего существующего как такового. Само собой разумеется, что метафизическое суждение в названном смысле не может быть последовательно выведено из наблюдения и познания конкретной действительности, оно опирается на «решение» человека как свободного существа. Историческое бытие — а не просто племенное существование — человеческого сообщества возникает для Хайдеггера всегда вокруг того или иного ответа именно на мета-физический, выходящий за пределы природной данности, вопрос о том, почему и, следовательно, для чего сущее в целом есть. В вопросе подразумевается, что мирового сущего с равным успехом могло и не быть; т.е. не только те или иные вещи обладают значением для человека, но всеобъемлющим, в первую очередь ожидающим истолкования фактом человеческого бытия является само существование сущего. Решение метафизического вопроса о совокупности сущего вырастает одновременно во всестороннее самоосознание данного человеческого сообщества, в то или иное решение о его цели и назначении, что и знаменует его выход к историческому существованию.

Философский нигилизм Ницше несет с собой завершение метафизики потому, что намеренно разоблачает все до сих пор действовавшие ответы на вопрос о смысле сущего как необоснованные, спекулирующие в пустоте и вызванные вопиющей наивностью человеческих представлений о самом себе. Вместе с тем завершение метафизики в «классическом» нигилистическом самосознании призвано быть не прекращением истории, а скорее, началом эпохи, когда, вернувшись от блужданий, приняв смерть бога и крушение всех прежних целей, человек сможет распоряжаться своим могуществом. Недаром Ницше приветствовал «текущее и будущее столетия», т.е. XIX и XX вв., как торжествующее среди гибели и утраты освобождение, а именно освобождение человека для переоценки всех прежних ценностей.

Переоценка ценностей. Хайдеггер замечает, что эта вторая главная тема «последней метафизики» звучит так, словно на место прежних ценностей просто должны встать какие-то новые. В действительности нигилизм уничтожает само место прежних ценностей — ведь смысл сущего в целом теперь принципиально отсутствует, — так что дело идет не о замене одних ценностей другими, а об изменении самого принципа оценки и самой сути ценности. Кончилось то или другое оценивающее истолкование сущего как такового, должно начаться другое оценивание всего, исходя только из человека и потенциального возрастания его «жизни» — безотчетной, без-ценной, потому что не подлежащей никакому истолкованию. Мерой сущего остается только его участие в возвышении определенного сущего, человека, до всеохватывающего господства. Для классического нигилизма важно теперь искоренить потребность людей в надмирных ценностях прежнего рода, истребить привычку мыслить над собой какое-то запредельное место таких ценностей, вытравить, ради безграничной свободы человека, память о прежних лжеценностях и отменить предыдущую историю путем обличения обмана и самообмана, таящихся в полагании «вечных ценностей». Переоценка ценностей есть триумф своеобразной «справедливости», жестокой «правды» (Gerechtigkeit), которая, пренебрегая «мелочным» различием между истиной и ложью, добром и злом, высвобождает мир для торжества «самой жизни». Сама суть всего сущего (в лице нового человека) становится безусловным законодателем. Но тогда человек должен получить новое сущностное качество, чтобы он мог действительно выступить полноценной основой для «составления новой таблицы ценностей», мерилом для сплошного иерархического упорядочивания всего в мире (10, S. 12). Человек, оставаясь сущим среди сущего, должен раскрыть в себе черты непреходящего бытия. Так вводится третья главная тема ницшеанской философии.

Воля к власти. Хайдеггер обращает внимание на то, что если вынесение суждения об истине совокупного сущего составляет суть метафизики, то и переоценка всех ценностей должна быть по сути мета-физикой, поскольку выходит за пределы сущего к той сути сущего, которую осуществляет в ceбе высшее сущее, единственная мера всего. Так и оказывается у Ницше. Основной чертой сущего (т.е. прежде всего человека) — чем оно в своей сути является — он называет волю к власти. Последняя есть по своему подлинному значению воля к самовозрастанию, выхождению за любые пределы. «Власть может поддерживать саму себя, т.е. свою сущность, только если она еще способна к превосхождению и превышению, мы бы сказали, к возобладанию над всякой достигнутой ступенью власти и тем самым над собой. Стоит власти остановиться на той или иной ступени властительства, как она превращается в бессилие» (10, S. 12). Суть власти в том, чтобы наделять саму себя властью для превышения прежней ступени власти.

Поясняя волю к власти в качестве основного свойства всего сущего, Ницше указывает на стремление любого живого растущего организма к экспансии. Но Хайдеггер думает, что в странном определении сути сущего как воли к власти Ницше не дарвинист и не биолог, а мыслитель; он не сообщает о своих наблюдениях над природой, а впервые дает слово скрытому положению вещей, давно действовавшему в истории сущего, прежде всего — в человеческой истории.

В своей миссии переоценки ценностей воля к власти делает неожиданный акцент не на ценностях, а на переоценке — на своей и только своей чрезвычайной власти полагать, поддерживать и легитимировать ею же учреждаемые ценности. Смысл оценки изменяется на противоположный: ценным становится то, что позволяет власти больше властвовать, что обеспечивает ей всё больше свободы в деятельности самовластной оценки и покорения сущего. Измеряя сущее собой, или, вернее, бесконечной потребностью своего возрастания, воля к власти осуществляет в самой себе — ибо все внеположные ей истины пали — мета-физический выход за пределы мира к самой же себе как сути всего.

Постоянно превосходя свою ограниченность, воля к власти находится в беспрерывном становлении. Ее становление есть вместе превышение самой себя и возвращение к себе самой. Но ведь суть сущего — воля к власти. Получается, что и мировое сущее в растущей воле к власти возвращается к самому себе.

Вечное возвращение. Ницше снова применяет естественнонаучные по видимости доводы, когда говорит об актуальной бесконечности мира и неизбежном ввиду этого — на протяжении вечности — периодическом возвращении движущегося мирового сущего к одним и тем же состояниям. Хайдеггер подчеркивает, что экскурсы Ницше в область «физической науки», эта дань позитивизму, вполне факультативны. Их естественнонаучная видимость обманчива. Речь у Ницше идет о силе, конечности, бесконечности, «том же самом», возвращении, становлении, пространстве, времени, хаосе, необходимости. «Всё это не имеет ничего общего с “естественными науками”. Если бы кто-то обязательно пожелал привлечь здесь к рассмотрению естественные науки, то пришлось бы вообще сказать, что в естественных науках, конечно, предполагаются, и даже с необходимостью, заранее существующими такие определенности, как становление, пространство, время, то же самое, возвращение, а именно в качестве вещей, которые навеки закрыты для области научной проблематики и для методов научного доказательства» (12, Bd. 1, S. 371). «Вечное возвращение того же самого» имеет другое и более строгое обоснование внутри ницшеанской метафизики. Беспредельная воля к власти как сущность сущего и вечное возвращение того же самого взаимно определяют и объясняют друг друга; если «волей к власти» названо, чт? есть сущее в своей сущности, то «вечное возвращение того же самого» — способ, как должно существовать обладающее такой сущностью сущее. Не знающее внешней цели властительство воли к власти вечно, но по своим состояниям и формам оно конечно: ведь иначе оно непрестанно возрастало бы как сущность, а чем питалось бы это возрастание, когда во всём сущем нет ничего, кроме воли к власти? Оно постоянно возвращалось бы к самому себе. Тезис вечного возвращения поражает тоской и безысходностью. Он поистине как нельзя лучше доводит до сознания открывшуюся после «смерти бога» бессмысленность мирового целого. Но воля к власти, опирающаяся только на себя и знающая вне своей власти лишь служащие ей цели и ценности, только и может утвердить себя, «проглотив» эту чудовищную бессмысленность всего бытия и трагически восторжествовав в полном одиночестве над обломками всевозможных иллюзий. Бесконечная прямая становления тоже оказывается иллюзией; что же, воля к власти идет на то, чтобы бесчисленные разы, навсегда, в вечности повторялось состояние мира, которое она здесь и теперь берет на себя. Всё вращается по кругу, и «классический нигилист» принимает это, не отшатываясь в страхе.

Сверхчеловек. Приняв бессмысленность мира, он продолжает жить; жизнь как возрастание его воли становится для него всем. Для успеха этой без-ценной и бесцельной жизни он должен расставлять новые вехи и переупорядочивать совокупность сущего в порядке переоценки — т.е. из-себя-оценки — всего в мире. «Поскольку “сверхчувственное”, “потустороннее” и “небо” разрушены, остается только “земля”. Новый порядок должен заключаться соответственно в безусловном господстве чистой силы над всей землей, и это господство должен осуществить человек, — не всякий человек и уж, разумеется, не прежний, живущий среди прежних ценностей, человек. Тогда какой же человек?» (10, S. 15). С нигилизмом как переоценкой всех прежних ценностей внутри сущего, открывшегося в своей сущности как воля к власти, и перед лицом вечного возвращения того же самого человеческое существо тоже должно получить новое определение и тоже не из запредельной области, которой уже нет, и не от бога, который умер. Это значит, отвечает Хайдеггер, что мерой нового человека может быть тоже только человек, взявший на себя дело переоценки всех ценностей с единственной перспективой возрастания своей власти и настроившийся на абсолютное овладение землей. Человек как воля к власти должен водрузить самого себя как человека над самим же собой, сделав своим мерилом этого над-человека. Сверхчеловека надо понимать таким образом в свете превышающей саму себя чистейшей воли к власти. В идее сверхчеловека значение абсолютного превосходства сочетается со значением высшего умения, крайнего самообладания: сверхчеловек переступает через прежнего человека в себе и в других в силу того, что сам подчиняет себя взращиванию и наращиванию своей воли к власти. Хайдеггер замечает в этой связи, что выражение «воля к власти» у Ницше тавтологично  [ 11 ]  : воля — всегда воля к власти, воля — сущность власти, власть — не что иное, как сущность воли. Ведь речь идет не о власти одного внутримирового сущего над другим, а о власти сверхчеловека над совокупным сущим как таковым. Воля к такой власти, как и сама такая власть, тоже не может определяться ничем из сущего. В повседневном представлении воление есть продукт психической деятельности. Но если психика в качестве частной области сущего не имеет, как и всё сущее, другой природы, кроме воли к власти, то «не воля есть нечто психическое, а психика есть нечто волевое» (12, Bd. 1, S. 47). Стремление, направленное на какую-то желанную цель, еще целиком погружено в толщу вещей; вместе с вещами оно подвержено всевозможным перипетиям, в том числе ослаблению. Сущностная воля, наоборот, есть прежде всего самообладание: прочное овладение своим волением так, чтобы ничто и никогда уже не могло его поколебать. Ясно, что этим же самым актом заранее обеспечивается и овладение всем подлежащим воле внутримировым сущим. В изначальную решимость воли как владения собой, а тем самым и всяким мыслимым окружением, входит поэтому много компонентов, включая и предвосхищающее знание меняющегося окружения, и сознание самого себя, и поставление себя в совершенно определенное, решительное отношение к миру. Но исходная суть воли — всегда владение собой и всем: власть. И обратно: суть власти в ее силе не терять саму себя, т.е. в самообладающей воле. Неверно представлять, будто для классического нигилизма воля, как и в обычном понимании, есть род стремления, но только вместо счастья и наслаждения она имеет целью обладание властью. Власть не внеположна самообладающей воле, выражение «воля-к-власти» почти не имеет смысла, и Ницше применяет его, скорее, для отталкивания от расхожего представления о воле-желании и для отмежевания от шопенгауэровской программы угашения воли при желанном выходе из мира. Нигилист тоже ничего не ждет от мира, но его воле незачем угасать: наоборот, она разгорается вместе с одиноким сознанием господства, достигаемого в безвоздушном пространстве его, мира, последней бесцельности.

Хайдеггер настаивает, что как «воля» и «власть» лишь по-разному именуют одну и ту же новейшую мета-физическую позицию, так пять тем Ницше — нигилизм, переоценка всех прежних ценностей, воля к власти, вечное возвращение того же самого, сверхчеловек — тяготеют к одной и той же реальности и должны в ориентации на ее единство пониматься друг через друга. Нигилизм не умонастроение, не нравственный промах, а интимная реальность, на которую можно закрыть глаза, но тогда она лишь безудержнее будет прорываться сквозь самые невинные человеческие поступки (13, S. 219). Нигилизм для Хайдеггера даже не момент или фаза нашего отношения к бытию: нигилизм и есть человеческое отношение к бытию, даже тогда — и особенно тогда, — когда мы с ужасом отшатываемся от «нигилистической пустоты». Из-за этого метафизика нигилизма не поддается осмыслению как бы со стороны; всякий «объективный» взгляд на нее есть уже непонимание ее природы и тем самым тот же самый нигилизм в зачатке. Понять последний можно только пройдя сквозь него в область последних вопросов, «в круг действия подлинных сущностных сил современности»  [ 12 ]  . Хайдеггер требует не рассудочного усилия, не нравственного негодования, а «пребывания в средоточии момента, открытого историей бытия для нашей эпохи» (10, S. 16–17). Через интерпретацию пяти перечисленных — на первый взгляд, мало связанных между собой и непривычных для традиционной философии — тематических рубрик он предлагает не ознакомиться с «философией Ницше», а ощутить, «на каком повороте потаенной истории Запада мы “стоим”, и вместе с тем узнать, стоим ли мы на нем; или падаем, или лежим — а может быть, и не догадываемся о падении и не задеты лежанием, но просто цепляемся за фантомы обыденных мнений и привычных занятий, погруженные исключительно в пустое недовольство собственной персоной» (там же). Иными словами, «продумывание метафизики Ницше становится осмыслением положения и места теперешнего человека» (13, S. 210). Возвращаясь к своей всегдашней мысли о значении философии для жизни  [ 13 ]  , Хайдеггер и здесь, в исследовании о нигилизме, настаивает, что «мыслящее знание — не пресловутое “отвлеченное учение” и практическое значение имеют не только его последствия. Мыслящее знание само по себе есть позиция, держащаяся не чего-то среди сущего, а бытия в этом последнем… Продумывать “нигилизм” не значит поэтому вынашивать в голове “отвлеченные мысли” о нем и на правах наблюдателя отстраняться от действительности. Продумывать “нигилизм” значит, наоборот, стоять в средоточии, откуда все события и все действительное нашей эпохи в истории Запада получают свое время и свое пространство, свое основание и свой фон, свои пути и цели, свой порядок и свое оправдание, свою достоверность и свою двусмысленность — одним словом, свою “истину”... Можно злоупотреблять именем “нигилизм” как модным словечком, которое сразу же заодно и отпугивает, и кого-то клеймит, и помогает злоупотребляющему незаметно обмануть себя насчет собственной бездумности. Но мы можем также и ощутить всю весомость того, о чем говорит это имя в смысле, приданном ему Ницше. Это будет равносильно тогда осмыслению истории западной метафизики как основы нашей собственной истории и тем самым ее будущих решений» (10, S. 17–18. О нигилизме как «универсальном бранном слове» — 32, S. 50).

Так встает одиозная проблема «преодоления метафизики». Согласно Хайдеггеру, такое преодоление не удалось Ницше. Осознав, что сверхчувственный мир платонических и христианско-платонических идей утратил животворную силу («бог умер»), провозгласив конец западной философии, трактовавшейся им как такой платонизм, Ницше задумал собственную философию как противление иллюзиям метафизики. Но, как всякое противление, оно осталось в своей сути тем же, против чего выступало: «Ницшеанское противоборство против метафизики в качестве простого выворачивания ее наизнанку есть безвыходное увязание в метафизике, причем такое, которое замыкается от восприятия этой своей особенности и в качестве метафизики уже никогда не в состоянии помыслить свою собственную сущность» (13, S. 217). Наоборот, преодоление метафизики, какого бы хотелось Хайдеггеру, есть осознание ее неотъемлемости от человеческого бытия, постижение того, что та или иная метафизика, то или иное выходящее за пределы злобы дня истолкование совокупного сущего (а за таковым стоит бытие сущего) с самого начала и всегда определяет жизнедеятельность исторических народов  [ 14 ]  . Нигилизм в этом свете — тоже метафизика, хотя и последняя: ведь его решение о бессмысленности совокупного сущего тоже мета-физично. Преодоление метафизики, даже в ее нигилистической форме, должно вести не к отказу от нее, а к более радикальной постановке ее главного вопроса (о сути сущего).

При таком «спрашивании за метафизику», в опережение ее разнообразных решений о смысле сущего, по Хайдеггеру, открылась бы та изначальная правда, что первая, уже не позволяющая дальнейшего углубления, сущность сущего таится в его самоочевидном отличии от ничто: в том, что прежде чем стать чем-либо, сущее с непостижимой, но несомненной достоверностью отслоилось от ничто. Принадлежность нигилизма к традиционной метафизике он видит соответственно в том, что, с небывалым самовластием решая вопрос о сути сущего, нигилизм ни на минуту не задумывается о странной «вещи» которая даже по самому смыслу его названия «нигилизм» должна бы быть его главной темой: о nihil, ничто. Снова, и даже круче всех предыдущих метафизик, нигилизм приступает к проработке мирового целого  [ 15 ]  , проскочив мимо завесы (Schleier ) ничто, которая ведь должна была сначала распахнуться, говорит Хайдеггер, чтобы можно было вообще увидеть такую картину, как совокупность мирового сущего.

Как известно, Хайдеггеру неоднократно приходилось вызывать на себя обвинение в нигилизме, особенно после того как в лекции «Что такое метафизика?» он попытался доказать, что суть методологии и секрет успеха современных наук коренятся в систематическом, интуитивном, никогда не осмысляемом отграничивании предмета их исследования от ничто. Современная наука, писал он, стоит на метафизическом — присущем сущности человека — опыте ничто; но не только в науке, а даже в метафизике проблема ничто остается непродуманной. Отсюда неразрешимость кризисов в науке для самой науки, опасность ее вырождения в занятие собирания и упорядочивания фактов. «Единственно потому, что в основании человеческого бытия приоткрывается Ничто, вся отчуждающая странность сущего способна захватить нас в полной мере. Только когда нас томит отчуждающая странность сущего, оно пробуждает в нас и вызывает к себе удивление. Только на основе удивления — т.е. приоткрытости Ничто — возникает “почему?” Только благодаря возможности “почему?” как такового мы способны определенным образом спрашивать об основаниях и обосновывать» (14, S. 18). Свою неизменную поглощенность проблемой ничто Хайдеггер считает, однако, и главным противоядием против нигилизма. Нелепо думать, «будто осмысление ничто уже ведет к падению в ничто и установлению диктатуры ничто» (13, S. 218). Наоборот, именно нигилизм характерен тем, что ни в своей теории, ни в практике не задевает сути ничто. Тем самым он не в силах видеть и бытие как таковое, — ведь именно оно, по Хайдеггеру, выступает для восприятия прежде всего в облике ничто, будучи поистине ничем из сущего.

Нигилизм как обесценение верховных ценностей

«Стать ближе к бытию того, что есть», «понять внутреннюю сущность ознаменованной “нигилизмом” истории» (10, S. 21) — для Хайдеггера две равнозначные задачи. Ницше называл нигилизм процессом обесценения верховных ценностей, ведущим к отсутствию цели, к отсутствию ответа на вопрос «зачем?». Тем самым цель понималась им как ценность. Такое понимание стало привычным только во времена Ницше и по-настоящему утвердилось только после Ницше в «мировоззренческой», антропологической и социологической мысли конца XIX — начала XX в. До середины XIX в. философия говорила об основаниях, причинах, целях, смыслах, но никогда не называла их ценностями  [ 16 ]  . Лишь задним числом культурологи интенсивно проецируют новое понятие в прошлые эпохи, как бы заново их открывая: после укоренения идеи ценности много говорят о культурных ценностях средневековья, о духовных ценностях античности, — хотя, драстически замечает Хайдеггер, «ни в средневековье не было ничего подобного “культуре”, ни в древности не было таких вещей, как “духовная” и “культурная жизнь”» (10, S. 25). «Дух и культура как целенаправленные и культивируемые кардинальные типы человеческой деятельности существуют лишь начиная с Нового времени, а “ценности” как установленные масштабы такой деятельности — только с Новейшего времени. Отсюда не следует, что прежние века были “некультурными” в смысле погруженности в варварство, отсюда следует только, что мы с нашими схемами “культура” и “бескультурье”, “дух” и “ценность” никогда не схватим в ее существе, например, историю греческого человека» (там же). Это утверждение Хайдеггера не означает, однако, призыва говорить о прежних эпохах на языке тех эпох. Перетолкование прежних смыслов и целей в ценности он признает и неизбежным, и закономерным событием современной истории.

Нигилизм, nihil и ничто

Хайдеггер обращает внимание на то, что связь нигилизма с обесценением ценностей совсем не так уж очевидна: нигилизм есть, по-видимому, прежде всего отождествление сущего с ничто; отождествление ничто сущего с лишением ценности вовсе не само собой разумеется. Таким образом, в определении нигилизма как обесценения скрывается подразумеваемое, недоказуемое отождествление ничто с ничтожным, незначащим, неважным. «Обесценением верховных ценностей» нигилизм может быть только в том случае, если превращение в ничто заранее понимается равносильным бесследной пропаже. Философ признает, что такой ход мысли может казаться совершенно очевидным. Если бурение на месте предполагаемого нефтяного месторождения не дает результатов, говорят, что не найдено «ничего» — в том смысле, что на месте ожидаемой ценности оказалось ее отсутствие, вместо «что» — «ни-что». Латинское слово nihil (этимологически до сих пор неясное) тоже еще в древности толковалось как ne-hilum: «ни шерстинки», «ни волоска», т.е. никакой самой ничтожной вещи. Аналогичным образом, немецкое nichts «ничто» происходит от ni-waihts: «никакая вещь», «отсутствие вещи». Ничто обычно мыслится в аспекте ожидавшегося, но не обнаруженного «что». Такова и метафизическая характеристика ничто как ничтожного, не имеющего ценности.

Однако на этом пути еще не открывается сущность ничто. При неудачном поиске нефти обнаруживается ничто лишь в смысле отсутствия искомой вещи, не само по себе ничто. Бурили в поисках нефти, не в поисках ничто; ничто — не такая вещь, чтобы ее вообще можно было найти с помощью механических буровых вышек и подобной аппаратуры (10, S. 27). При понимании ничто в смысле простого отсутствия, в свете непоявления ожидавшейся вещи, его сущность скрывается настолько, что даже разговоры о нем и попытки осмыслить его люди начинают с порога отметать как беспредметные, как пустую игру словами; кажется, что если ничто лишено вещественного содержания, то от него остается одно бессодержательное название  [ 17 ]  .

Хайдеггер оспаривает то повторяющееся в позитивизме логическое рассуждение, что всякая попытка определить вынуждена прибегать к высказываниям типа «Ничто есть Х», что тем самым ничто исподволь приписывается по определению отсутствующее у него бытие, и, значит, разумно говорить и мыслить о ничто невозможно (14, S. 5–6). Он опасается, что такие доводы при всей своей броской убедительности уводят в тупик формальной правильности. Если, говоря и думая о ничто, мы невольно пользуемся сочетаниями «ничто есть то-то и то-то», то для Хайдеггера это лишь свидетельство немыслимой переплетенности ничто — даже ничто — с бытием; делать отсюда вывод, что ничто невозможно даже высказать и помыслить и, значит, что у него нет даже мысленного бытия, можно было бы только в случае, если бы заранее совершенно определенно было известно, чт? такое бытие и почему его ни в коем случае нельзя отождествлять с ничто. Все ведут себя так, саркастически замечал Хайдеггер еще в начале «Бытия и времени» (1927)  [ 18 ]  , словно уж эта-то немудреная вещь, по крайней мере, не представляет затруднений; с бытием разделываются как с наиболее общим и пустым понятием. «Создается впечатление, будто все пребывают в ясном, доказанном и прочном обладании истиной о есть и о бытии. Такое мнение действительно давно уже укоренилось в западной метафизике. Оно — немалая часть основания, на котором эта метафизика зиждется. Вот почему и с ничто тоже по большей части расправляются в одном коротеньком параграфе. Легко оказывается убедить каждого, что таково положение вещей: ничто “есть” просто противоположность всему сущему» (10, S. 28). При несколько большем аналитическом усилии, продолжает Хайдеггер, философы открывают в ничто отрицание, негацию сущего в сознании  [ 19 ]  , т.е. приписывают ничто в качестве результата отрицания логическое происхождение. Этим еще больше подчеркивается «нереальность» ничто: ничто как результат отрицания, т.е. как продукт сознания есть абстрактнейшая абстракция, поистине нечто «ничтожное» и тем более не заслуживающее внимания и рассмотрения. Для привычного метафизического сознания и для сформированного метафизикой обыденного сознания ничто само по себе не существует; для такого сознания с очевидностью явствует поэтому, что сущее не может погрузиться в ничто: мир не может раствориться в ничто, и выходит, что нигилизм с его отрицанием сущего держится на субъективной иллюзии.

«Будь это так, — иронизирует Хайдеггер, — мы имели бы право считать западную историю спасенной, а сами — отделаться от всяческих мыслей о “нигилизме”. Но, может быть, с нигилизмом всё обстоит как-то иначе. Может быть, дело находится всё же в таком положении, как говорит Ницше в “Воле к власти”, § 1  [ 20 ]   (1885–1886): “Нигилизм стоит у ворот, — откуда явился к нам этот самый жуткий из всех гостей?” В Предисловии же, § 2, сказано: “То, о чем я повествую, есть история ближайших двух столетий”» (10, S. 29).

Никаким правилом логики не предопределено, поясняет Хайдеггер свою мысль, что если ничто не есть ничто из сущего, оно из-за этого обязательно должно быть ничтожным. Снова возникает тема лекции «Что такое метафизика?», где метафизика определялась как существо человека, его неотъемлемый «дар» выходить за пределы природного сущего в «ночную» область отсутствия сущего — того ничто, над темнотой которого, в противоположность ему, сущее только и может восприниматься человеком как таковое (14, S. 11–12). Ничто беспредметно, оно не вещь, «но, может быть, это беспредметное всё-таки неким образом есть в том смысле, что им определяется существующий характер бытия» (10, S. 29). Загадка нигилизма и его скрытное могущество таятся в том, что ослепленные плоской очевидностью люди относятся к ничто как к чему-то ничтожному и соответственно принимают нигилизм «за обожествление простой пустоты, за такое отрицание, которое можно тотчас компенсировать энергичным волевым утверждением» (10, S. 29). Люди хотят в противовес нигилизму как «голому отрицанию» волевым образом утвердить поставленные под вопрос ценности, но тем против воли только упрочивают нигилизм. «Возможно, существо нигилизма заключается в том, что люди не воспринимают с необходимой серьезностью вопрос о ничто» (там же), — вопрос, настаивает Хайдеггер, не академический, потому что каждый человек в ежедневной неприметности, иногда, например в любви, тоске, ужасе, с мучительной осязаемостью воспринимает настойчивую близость ничто (14, с.7 слл.). Дневные, поверхностные доводы логики развеивают этот опыт ничто, но тем свободнее его реальность действует в глубине человеческого существа, прорываясь тогда в жестоком упорстве, ненависти, предательстве, беспощадности, самоубийственном аскетизме (см. 14, S. 14).

Речь здесь не идет о том, чтобы восстать против с логики с ее бесспорным или-или: или ничто есть нечто существующее, сущее, что невозможно, — или оно не существует и, значит, «ничтожно». Высвобождение мысли из-под «тирании логики», возражает Хайдеггер критикам своего доклада «Что такое метафизика?», не обязательно ведет к нелогичности и не всегда отдает последнее решение случайному настроению, «экзистенциальному переживанию» или впечатлению (как считали и считают многие, см., например, 37, S. 199–200). «Точное (логически-математическое) мышление — не всегда самое строгое мышление, если только принять, что строгость черпает свою природу из того специфического напряжения, с каким сознание хранит внутри себя отношение к существу в сущем. Точное мышление связывает себя лишь необходимостью считаться с сущим и служит исключительно этому последнему» (11, S. 104). «“Логике” — полный почет; но к ее правильному мышлению можно апеллировать как к решению в последней инстанции только тогда, когда заранее установлено, что тем, чт? согласно правилам “логики” должно мыслиться “правильным”, действительно исчерпывается всё мыслимое, всё подлежащее осмыслению и всё заданное мысли» (10, S. 30). Итак, после всех логических выводов несуществования ничто Хайдеггер начинает просто сомневаться в подвластности ничто законам логики. И больше того, обозначившаяся с самого начала неспособность западной метафизики развернуть во всей полноте вопрос о сути ничто явилась, по Хайдеггеру, причиной ее скатывания к нигилизму; нигилизм как «принципиальное недумание о существе ничто» (там же) есть в этом свете сама «история» метафизики, которая при своей поглощенности сущностным, вещественным, ценным не только не могла, но и не хотела вдумываться в такие вещи, как ничто. В новый рационалистический век научное мышление особенно склонно сбрасывать со счета темный несводимый к логике остаток ничто. Тем самым оно открывает еще более широкий простор для нигилизма, который без помех располагается там, где по всеобщему убеждению «ничего нет».

Что касается Ницше, то он ощутил и выразил «движение современной истории к нигилизму»; но, оставаясь в духе метафизики поглощен истолкованием сущего в целом, — пускай его собственное истолкование совокупного сущего как бессмысленного хаоса неслыханно по своей новизне, — описатель европейского нигилизма явился сам нигилистом. «Ницше узнаёт и ощущает нигилизм потому, что сам мыслит нигилистически. Ницшеанское понятие нигилизма само остается нигилистическим понятием» (10, S. 30). На сущее, на ничто, на нигилизм Ницше заранее смотрит в свете ценностей и процесса их обесценения; в конце этого процесса ему рисуется поэтому всё та же ничтожность, которую видит в ничто обыденное сознание. Ницше остается в рамках западной метафизики, хотя и продумывает эти рамки до конца. Категория ценности появляется у него не как индивидуальное нововведение; она — последнее подытоживающее обобщение того, что скрыто содержалось во всяком метафизическом подходе к сути сущего. Западная метафизика всегда была тем или иным истолкованием сущего в целом, т.е. всегда вкладывала в него то или иное содержание; разоблачение такого содержания как чисто человеческой ценности и обесценение последней как не обеспеченной самим по себе бытием — неизбежный исход всего процесса, который начался в истории метафизики ранним и неприметным смещением взгляда от бытия всего сущего к охвату совокупности сущего и постижению смысла этой совокупности. Ницше принадлежит метафизике потому, что, понимая направление всего процесса, продолжает видеть в сущем ценность, а в ничто сущего — последнее обесценение ценности, хотя, настаивает Хайдеггер, только двухтысячелетняя традиция метафизики в ее преобладающем облике, а не необходимость, заставляет считать ничто ничтожным.

Как известно, хайдеггеровское толкование метафизики и нигилизма Ницше вызвало шумную критику. Отмечают прежде всего, как мало здесь отводится места жизненной истории Ницше, из которой, по общему признанию, непосредственно вытекали позиции «философа жизни» (26, S. 87; 39, S. 7, 292; ср. 1, p. 29 о недостатке «отрешенности, которая помешала Ницше стать «великим метафизиком»). Делаются эффектные сравнения с исследованием Ясперса, который требует первым делом внимания к «действительности жизни Ницше» и первую из трех главных частей своей книги посвящает его биографии (20, S. 20, 22, 32–118). Общепринятое осуждение сводится к тому, что Хайдеггер просто развертывает по поводу Ницше собственную мысль (26, S. 82 слл., 88; 1, S. 244), его работу не назовешь исследованием, и если это «анализ», то в кавычках (18, p. 11, 66, 67, 181); что в ней «критика Ницше основана на том, что Хайдеггер воспринимает как несоответствие между его собственной мыслью и мыслью Ницше» (там же, p. 57); что самооценки и признания Ницше игнорируются до такой степени, что ему приписывается эксплицитно им отвергаемый антропоморфизм (там же, p. 58, 81, 83, 103, 159), тогда как антропоморфизмом страдает сам Хайдеггер (там же, p. 95); что вся философия Ницше неразборчиво сводится к одной фундаментальной метафизике. Некоторые, особенно французские, критики без длинных преамбул говорят прямо о «фальсификации» и даже «предательстве» (24, p. 165; 23, p. 12). Исследователей раздражает затем и то, что, «пробившись сквозь буквально сотни страниц переусложненных рассуждений», вместо четко сформулированных выводов и заключений они наталкиваются на фактический отказ от научной дискуссии (см. 18, p. 95), когда Хайдеггер говорит: «Эти планы, эти сухие шеренги заглавий и номеров (речь идет о набросках Ницше к своей главной работе. — Референт.) заговорят для нас только тогда, когда озарятся и наполнятся знанием того, на овладение чем они нацелены. Таким знанием мы не обладаем. Потребуются еще десятилетия, прежде чем оно сможет вырасти» (12, Bd. I, S. 430–431). Подобное «резюме» заставляет ученого историка признать всю хайдеггеровскую интерпретацию Ницше «провалом» (18, p. 184, 197), бесцельным предприятием (там же, p. 209). Сверх всего, Хайдеггера непрестанно упрекают в том, что он тяжеловесен и бесконечно повторяется; что его изложение тонет в безбрежных и «подготовительных» замечаниях, в пускай существенных, но «надоедливых и бессвязных» отступлениях; что оно полно «извращенно применяемой гегелевской диалектики отрицания» (18, p. 137) и «бесконечно сложной лингвистической гимнастики» (там же, p. 56, 66, 79, 91)  [ 21 ]  . Возражения против стиля Хайдеггера сводятся в целом к тому, что его невоспроизводимое «поэтическое мышление» стоит на грани катастрофической непонятности (18, p. 209), оставляет научную философскую критику за своими пределами, не поддается поэтому опровержению и не может тем самым претендовать на научную достоверность (К. Лёвит, 26, S. 59, и за ним многие другие), — не говоря уже о том, что «хайдеггеровская озабоченность Бытием анахронична в век, ознаменованный научной технологией, лингвистическим анализом и логическим позитивизмом» (18, p. 181).

Характерно, что симпатии современных исследователей и критиков, начиная с К. Лёвита (26, S. 93), после всех сопоставлений оказываются, как правило, на стороне Ницше, которого задним числом нередко привлекают даже для суда над Хайдеггером. Причиной этого феномена можно считать отмечавшееся авторами эффективное стимулирующее воздействие мысли последнего: «Хайдеггеровская интерпретация, — пишет Хоуи, — заставляет нас продумать заново все основные учения метафизики Ницше» (18, p. 106). Однако снова следует заметить, что эта цель, собственно, и заявлена в начале двухтомника «Ницше»: «От дальнейшего перечисления и тем более обсуждения весьма разнообразной литературы о Ницше мы здесь воздержимся, поскольку ни то, ни другое не могло бы способствовать выполнению задачи настоящих чтений. Кто не проявит достаточно мужества и мыслительной выдержки, чтобы самостоятельно погрузиться в сочинения Ницше, тому нет необходимости и читать что бы то ни было о нем» (12, Bd. I, S. 19). Французский антифашист Ф. Ларюэль после прочтения Хайдеггера отвергает последнего, открыв для себя у Ницше не только более глубокую философию, но, главное, искусно скрытую за тезисами вечного возвращения и воли к власти «революционную... радикально критическую и материалистическую политику», заранее нацеленную на предотвращение надвигающихся социальных бедствий. «Ницше — единственный серьезный критик фашизма», утверждает Ларюэль, замечая, что как раз Хайдеггер клонился, наоборот, к идеалистическому платонизму, к охвату совокупного сущего в метафизических категориях, к его подчинению единой идее бытия (23, p. 14). Неоднократно уже цитированный Ричард Хоуи также считает, что Ницше легко смог бы уличить своих философских критиков Ясперса и Хайдеггера в «протаскивании подспудной теологии», в секуляризованном христианстве (18, p. 84; ср. уже Лёвит, 26, S. 91, 111 о «религиозном мотиве» Хайдеггера  [ 22 ]  ), а конкретно последнего — еще и в нигилизме (несмотря на всю теологию) за «тотальную одержимость» идеалистической идеей трансценденции, которую, по мнению Хоуи, даже Ницше в своем XIX веке, ценя жизнь выше идеи, сумел всё-таки преодолеть. Итальянский философ Э. Северино уже без всяких сомнений относит Хайдеггера к нигилистам, хотя и вместе с Ницше, обоих — в качестве «метафизиков Запада» (34, p. 304–305). Видя у Хайдеггера «одержимость трансценденцией», Хоуи следует, по-видимому, за Карлом Лёвитом, учеником и, может быть, самым едким критиком Хайдеггера, обвинившим своего бывшего учителя в возврате к трансцендентальному онтологизму с целью «свести концы с концами» в аналитике непосредственной человеческой экзистенции (26, S. 22 слл.). «Симпатии Хайдеггера к идеализму» легко удается вскрыть и другим исследователям  [ 23 ]  . Так, американский феноменолог Уильям Эрл отдает решительное предпочтение Ницше за живое внимание последнего «к мимолетнейшим, исчезающим, соблазнительным золотым блесткам на брюхе змеи Vita», в сравнении с «непроницаемым» Хайдеггером, потонувшим в тяжеловесной онтологии «пустейшего из понятий», бытия  [ 24 ]  . Присоединяясь к У. Эрлу, другой американский феноменолог Р. Грабау отказывает «обобщениям» Хайдеггера также и в общезначимости, или фундаментальности: они представляют собой лишь «интерпретацию его (Хайдеггера) собственной ситуации». Грабау находит у Ницше более отчетливое понимание произвольно-творческого характера «символических универсалий», чем у Хайдеггера (4, p. 155–159).

Торжествующее мнение, согласно которому Ницше оказывается проще и «лучше» Хайдеггера, не означает, однако, что анализы последнего отбрасываются как излишние, а первый исчерпывающе объясняет сам себя. Именно в вопросе о метафизической оценке совокупного сущего такой интерпретатор, как Ясперс, видит у Ницше ошеломляющее противоречие. Он замечает, что, с одной стороны, «Ницше предостерегает нас от всех представлений о целом: “Остережемся думать, что мир есть живое существо... или что вселенная есть машина... Остережемся говорить, что существуют законы природы... Остережемся думать, что мир вечно творит новизну”. Все эти “тени Бога” затемняют действительность. Мы — внутри мира, и совокупность мира как таковая недоступна для нас» (20, S. 297). А с другой стороны, «воля к власти» оказывается опять-таки сутью всего сущего. Ясперс изумленно констатирует у Ницше отвержение всяких суждений о всеобщей природе бытия — и в то же время возрождение отвергаемых глобальных характеристик, только в новой форме (воли к власти). «Так Ницше, делающий всё, что в его силах, ради раскрытия и открытости Возможного, ради разомкнутости всех перспектив, ради усмотрения бесконечных интерпретаций, в конце концов, по-видимому, опять-таки заключает абсолютизацией чего-то частного» (20, S. 310); «множество наглядно устанавливаемых фактов эмпирического наблюдения сплавляется с интерпретационным конструктом; абсолютизирующее мышление переносит их на само по себе бытие способом, который уже не удается эмпирически проверить или пронаблюдать» (20, S. 316).

Как мы видели, Хайдеггер не усматривает здесь противоречия. Ницше действительно уходит от любых характеристик совокупного сущего в духе традиционной метафизики и теологии, уже не возвращаясь к ним. Смысл совокупного сущего для него тонет в ничто. «Воля к власти» — не новый смысл бытия самого по себе, а программа действий субъекта в окончательно опустошенном, лишенном последних ценностей, обреченном на вечное повторение мире. «Воля к власти» оказывается, конечно, также и сутью всего сущего — но это уже потому, что сущее начинает откликаться на повеление своего нового хозяина, сверхчеловека, а не потому, что оно само хранило в себе какие-то определения. При всём том метафизическая оценка остается скрытой пружиной ницшеанского переворота, поскольку ничто у Ницше понимается всё-таки еще в свете внутримировой ценности, хоть и отсутствующей: ничто идеи — всё еще идея, мертвый бог — всё равно бог, и радикальность приговора богу и сущему только абсолютизирует, по Хайдеггеру, позицию метафизического субъекта. Такой критик Хайдеггера, как Хоуи, в конце концов тоже признаёт «имплицитную онтологичность» и «метафизику» Ницше, которая толкает «классического нигилиста» к принятию трансцендентальной «космологической перспективы», поскольку без этой трансценденции невозможна не только оценка, но также и ницшеанская переоценка жизни в целом (18, p. 74).

Ницшеанское понимание космологии и психологии

Нигилизм ведет к обесценению верховных ценностей, он внутренний закон этого процесса. Хайдеггер спрашивает, в чем коренится такая закономерность, и предлагает внимательней вглядеться в нигилистический процесс: что мыслится под верховными ценностями, почему они должны содержать в себе истолкование сущего, почему дело обязательно доходит до истолкования сущего как ценности, как меняется из-за этого облик метафизики?

По Ницше, нигилистическое отчаяние закономерно наступает в конце долгих стараний вложить во всё происходящее единый смысл — независимо от того, усматривается ли этот смысл в торжестве нравственных законов, в приращении любви и гармонии, в движении к общему счастью или вообще в движении к чему бы то ни было, пускай даже к последнему концу, к ничто, — потому что этого смысла не существует. Человек, мучимый сознанием напрасно распыленных сил, стыдится тогда себя как жертвы долгого самообмана и навсегда теряет покой, убеждаясь, что любое действие и движение, любое становление ведет в никуда, не достигает ничего. Чтобы чувствовать себя сотрудником осмысленного целого, человеку было достаточно видеть даже не обязательно цель, а просто связность, организованность, хотя бы единство мира, чтобы можно было преклониться перед Всеобщим и отдать себя ему в жертву; но этого Всеобщего не оказывается, и снова возникает нигилизм как потеря веры в свою ценность (а вера во Всеобщее, по Ницше, и служила обоснованию веры в себя). Наконец, не видя ни смысла в происходящем, ни гармонии Всеобщего, человек находит последнюю лазейку, осуждает весь земной мир становления как мираж и постулирует потусторонний, «истинный» мир. Но и тут рано или поздно обнаруживается, что неземной мир идей целиком выкроен из психологических надобностей человека. Тогда утверждается последняя форма нигилизма. Изверившись в метафизическом мире, люди запрещают себе тем самым веру в какой бы то ни было нездешний «истинный» мир, окружающая реальность бессмысленного, бесцельного становления оседает единственной реальностью. От нее уже не отгородиться идеей или лжебожеством, ее теперь никак нельзя отрицать, но ее невозможно и вынести. «Категории “цель”, “единство”, “бытие”, с помощью которых мы вкладывали в мир ценность, снова нами изымаются — и мир предстает лишенным ценности» (29, Bd. 15, § 12).

Хайдеггер обращает внимание на то, что все эти наблюдения Ницше о «психологическом состоянии» нигилизма сосредоточены под рубрикой «Падение космологических ценностей». Уходя от метафизической традиции разграничения космологии (как учения о мире, вселенной), психологии (как учения о душе, человеке) и теологии (как учения о боге, творце), отрекаясь от запредельного мира, «классический нигилист» смотрит на мир (космос) с точки зрения человека как на область становления, единственную реальность человеческой жизни, вне которой вообще ничего уже нет, а человека с его «психологическими состояниями