Язык так или иначе не сводится к подбору знаков для вещей. Он начинается с выбора говорить или не говорить. Выбор между молчанием и знаком раньше чем выбор между знаком и знаком. Слово может быть менее говорящим чем молчание и нуждается в обеспечении этим последним. Молчание необходимый фон слова. Человеческой речи в отличие от голосов животных могло не быть. Птица не может не петь в мае. Человек мог и не заговорить. Текст соткан утком слова по основе молчания.
М. Мерло-Понти. О феноменологии языка.
Опубликовано в сборнике переводов «Онтологическая проблематика языка в современной западной философии», ч. II. М.: ИФАН, 1975. Сборник был отпечатан на ротапринте тиражом 250 экземпляров, является библиографической редкостью.
Merleau-Ponty M. Sur la ph?nom?nologie du langage. In: Maurice Merleau-Ponty. Signes. Paris, 1960, с. 105–115.
I. Гуссерль и проблема языка
Именно потому, что проблема языка не принадлежит в философской традиции к первой философии, Гуссерль подходит к ней более свободно, чем к проблемам восприятия и познания. Он выдвигает ее на центральное место, и то немногое, что им здесь сказано, оригинально и загадочно. Эта проблема поэтому лучше, чем какая-либо другая, позволяет понять феноменологию, и не только пройти по следам Гуссерля, но продолжить начатое им дело, вновь обратиться если не к его положениям, то к движению его мысли.
Поразителен контраст между некоторыми старыми и новыми его текстами. В 4-й части «Логических исследований» Гуссерль выдвигает идею эйдетики языка и универсальной грамматики, которая зафиксировала бы формы значения, необходимые для всякого языка, если это настоящий язык, и позволила бы с полной ясностью мыслить эмпирические языки как «потускневшие» реализации сущностного языка. Эта идея предполагает, что язык есть один из объектов, суверенно устанавливаемых сознанием, а действительные языки весьма частные случаи потенциального (с. 106) языка, тайна которого кроется в этом сознании, — системы знаков, привязанных к своему значению посредством однозначных соотношений, допускающих как по своей структуре, так и по своему функционированию возможность полного объяснения. Выступая таким образом в качестве объекта для мысли, язык в свою очередь может играть лишь роль аккомпанемента, субстрата, опоры для памяти или второстепенного средства коммуникации.
В последних текстах язык предстает, напротив, как самобытный способ видения определенных объектов, как корпус мысли («Формальная и трансцендентальная логика» [ 1 ] ), или даже как действие, посредством которого мысли, оставшиеся бы иначе частными феноменами, приобретают интерсубъективную ценность и в конечном счете — идеальное существование («Происхождение геометрии» [ 2 ] ). Философская мысль, рассматривающая язык, начинает отныне пользоваться благами языка, будучи заключена и расположена в нём. М. Пос (Ph?nom?nologie et linguistiqe, Revue internationale de philosophie, 1939) определяет феноменологию языка не как попытку вновь вместить существующие языки в рамки эйдетики всякого возможного языка, т. е. объективировать их перед лицом универсального и вневременного конструктивного сознания, но как возвращение к говорящему субъекту, к моему контакту с языком, на котором я говорю. Ученый (с. 17), наблюдатель видят язык в прошлом. Они рассматривают долгую историю языка со всеми случайностями, всеми переходами смысла, которые сделали язык в конечном счете тем, чем он является сегодня. Поскольку язык есть производное стольких случайностей, становится непонятным, как он может вообще обозначать что бы то ни было без двусмысленности. Принимая язык как совершившийся факт, отложение прошлых сигнификативных фактов, регистрацию уже достигнутых значений, ученый неизбежно теряет собственную ясность речи, богатство выражения. С феноменологической точки зрения, то есть для говорящего субъекта, который пользуется языком как средством общения с современным обществом, язык вновь обретает свое единство: он уже не результат хаотического прошлого, независимых лингвистических фактов, а система, все элементы которой служат единому усилию выражения, направленному на настоящее или будущее и, следовательно, управляемому актуальной логикой.
Таков отправной пункт и таков конечный вывод Гуссерля в том, что касается языка. Мы хотели бы теперь представить на обсуждение некоторые положения относительно феноменологии языка, которая имплицируется этой феноменологической философией.
II. Феномен языка
1. Язык и речь. Можем ли мы просто сопоставить две перспективы языка, которые мы только что различили, — язык как объект мысли и язык как мой? Это то, что сделал, например, Соссюр, различив синхрон
I. Гуссерль и проблема языка
Именно потому, что проблема языка не принадлежит в философской традиции к первой философии, Гуссерль подходит к ней более свободно, чем к проблемам восприятия и познания. Он выдвигает ее на центральное место, и то немногое, что им здесь сказано, оригинально и загадочно. Эта проблема поэтому лучше, чем какая-либо другая, позволяет понять феноменологию, и не только пройти по следам Гуссерля, но продолжить начатое им дело, вновь обратиться если не к его положениям, то к движению его мысли.
Поразителен контраст между некоторыми старыми и новыми его текстами. В 4-й части «Логических исследований» Гуссерль выдвигает идею эйдетики языка и универсальной грамматики, которая зафиксировала бы формы значения, необходимые для всякого языка, если это настоящий язык, и позволила бы с полной ясностью мыслить эмпирические языки как «потускневшие» реализации сущностного языка. Эта идея предполагает, что язык есть один из объектов, суверенно устанавливаемых сознанием, а действительные языки весьма частные случаи потенциального (с. 106) языка, тайна которого кроется в этом сознании, — системы знаков, привязанных к своему значению посредством однозначных соотношений, допускающих как по своей структуре, так и по своему функционированию возможность полного объяснения. Выступая таким образом в качестве объекта для мысли, язык в свою очередь может играть лишь роль аккомпанемента, субстрата, опоры для памяти или второстепенного средства коммуникации.
В последних текстах язык предстает, напротив, как самобытный способ видения определенных объектов, как корпус мысли («Формальная и трансцендентальная логика» [ 1 ] ), или даже как действие, посредством которого мысли, оставшиеся бы иначе частными феноменами, приобретают интерсубъективную ценность и в конечном счете — идеальное существование («Происхождение геометрии» [ 2 ] ). Философская мысль, рассматривающая язык, начинает отныне пользоваться благами языка, будучи заключена и расположена в нём. М. Пос (Ph?nom?nologie et linguistiqe, Revue internationale de philosophie, 1939) определяет феноменологию языка не как попытку вновь вместить существующие языки в рамки эйдетики всякого возможного языка, т. е. объективировать их перед лицом универсального и вневременного конструктивного сознания, но как возвращение к говорящему субъекту, к моему контакту с языком, на котором я говорю. Ученый (с. 17), наблюдатель видят язык в прошлом. Они рассматривают долгую историю языка со всеми случайностями, всеми переходами смысла, которые сделали язык в конечном счете тем, чем он является сегодня. Поскольку язык есть производное стольких случайностей, становится непонятным, как он может вообще обозначать что бы то ни было без двусмысленности. Принимая язык как совершившийся факт, отложение прошлых сигнификативных фактов, регистрацию уже достигнутых значений, ученый неизбежно теряет собственную ясность речи, богатство выражения. С феноменологической точки зрения, то есть для говорящего субъекта, который пользуется языком как средством общения с современным обществом, язык вновь обретает свое единство: он уже не результат хаотического прошлого, независимых лингвистических фактов, а система, все элементы которой служат единому усилию выражения, направленному на настоящее или будущее и, следовательно, управляемому актуальной логикой.
Таков отправной пункт и таков конечный вывод Гуссерля в том, что касается языка. Мы хотели бы теперь представить на обсуждение некоторые положения относительно феноменологии языка, которая имплицируется этой феноменологической философией.
II. Феномен языка
1. Язык и речь. Можем ли мы просто сопоставить две перспективы языка, которые мы только что различили, — язык как объект мысли и язык как мой? Это то, что сделал, например, Соссюр, различив синхрон