Вспомним из этого места на момент о том, что спрашивает Гёльдерлин в своей элегии «Хлеб и вино» (VI строфа):

Что же молчат и они, священные древних театры?
Что же не славит богов пляшущих радостный сонм?

Давнему месту явления богов отказано в слове, слове, каким оно некогда было. Каким же оно было? В самой речи являлась близость божества. Речь допускала в себе сказаться тому, на что взор говорящих был направлен, потому что еще прежде того оно уже озарило их. Такое озарение вводило говорящих и слушающих в бесконечную глубину тяжбы между людьми и богами. Сквозь всю эту тяжбу, однако, властно правило то, что выше еще и богов и людей, как то говорит Антигона:

?? ??? ?? ??? ???? ?? ? ??????? ????, (ст. 450)

Ибо не Зевс был, кто объявил мне весть,
(Но Другое, то указующее Требование.)

?? ??? ?? ??? ?? ??????, ???? ??? ????
?? ?????, ??????? ????? ?? ???? ’????. (ст. 456/7)

Ибо не с сего же дня и не со вчера, но непрестанно, всякий раз
Открывается он (? ?????, указующее Требование), и никто
еще не заглядывал туда, откуда он пришел к явленности.  [ 1 ]  

Загадкой остается поэтическое слово такого рода, чей сказ давно уже возвратился в молчание. Вправе ли мы отважиться думать над этой загадкой? Достаточно будет уже, если мы дадим сначала хотя бы просто самой поэзии сказать нам загадку слова, и теперь в стихотворении с заглавием:

Слово

Из далей чудеса и сны
Я нес в предел моей страны
Ждал норны мрачной чтоб она
Нашла в ключе их имена —
Схватить я мог их цепко тут
Чрез грань теперь они цветут...
Раз я из странствий шел назад
Добыв богатый нежный клад
Рекла не скоро норна мне:
«Не спит здесь ничего на дне»
Тут он из рук моих скользнул
Его в мой край я не вернул...
Так я скорбя познал запрет:
Не быть вещам где слова нет .  [ 2 ]  

Стихотворение появилось впервые в 11-м и 12-м выпусках «Бюллетеня искусств» за 1919 год. Позднее (1928) Штефан Георге включил его в последний из опубликованных им стихотворных сборников, носящий название: Новое Царство.

Стихотворение встроено в семь строф-двустиший. Заключительная строфа не только замыкает стихотворение, она одновременно его и размыкает. Это видно уже из того, что заключительный стих впервые, собственно, только и говорит то, что стоит в заголовке: «Слово». Этот заключительный стих гласит:

Не быть вещам где слова нет.

Возникает искушение переформулировать заключительную строку в высказывание с отчетливым содержанием: нет вещи там, где отсутствует слово. Где что-то отсутствует, там имеет место лакуна, обрыв. Оборвать нечто значит: что-то у него отнять, чего-то его лишить. Лишение чего-то означает нехватку. Где не хватает слова, там нет вещи. Лишь имеющееся в распоряжении слово наделяет вещь бытием.

Что такое слово, что оно на такое способно?

Что такое вещь, что она нуждается в слове для своего бытия?

Что значит тут бытие, что оно оказывается чем-то вроде ссуды, которая назначается вещи от слова?

Вопросы за вопросами, которые при первом слушании и чтении стихотворения не сразу разбуживают наше раздумье. Сначала мы скорее просто заворожены первыми шестью строфами; они рассказывают о своеобразно прикровенном опыте поэта. Настойчивее, конечно, звучит заключительная строфа. Она заставляет нас обеспокоиться раздумьем. Из нее мы впервые только и слышим то, что, согласно заглавию, поэтически осмысливается всем этим стихотворением: «Слово».

Есть ли что тревожнее и рискованнее для поэта, чем отношение к слову? Едва ли. Создается ли это отношение впервые лишь поэтом или слово само от себя и для себя требует поэзии, так что только через это требование поэт становится тем, кем он может быть? Всё это и еще другое задаёт о чём думать и оставляет нас задумавшимися. Вместе с тем мы раздумываем, прежде чем пуститься в продумывание. Ведь оно опирается сейчас только на один-единственный стих всего стихотворения. Этот заключительный стих мы к тому же еще и превратили в высказывание. Разумеется, наше вмешательство вызвано не голым произволом. Напротив, мы чуть ли не принуждены к переформулированию, коль скоро замечаем, что первый стих заключительной строфы кончается двоеточием. Оно заставляет ожидать, что в нижеследующем что-то высказано. Между прочим, подобное имеет место и в пятой строфе. В конце ее первого стиха равным образом стоит двоеточие:

Рекла не скоро норна мне:
«Не спит здесь ничего на дне».

Двоеточием нечто приоткрывается. То, что за ним следует, звучит, выражаясь грамматически, в индикативе: «Не спит здесь...» Кроме того, сказанное мрачной норной заключено в кавычки.

Иначе в заключительной строфе. Правда, в конце первой ее строки здесь тоже стоит двоеточие. То, что за ним следует, однако, и не сказано в индикативе, и не стоит между кавычками. В чём заключается различие пятой и седьмой строф? В пятой строфе мрачная норна о чём-то извещает. Извещение — род высказывания, некое раскрытие. В отличие от этого тон заключительной строфы сосредоточен на слове «запрет».

Запрет не высказывание, но, наверное, всё-таки тоже какое-то сказывание. Запрет связан с отказом. Отказать, заказать («заказник») — производное от глагола сказать. Сказать — то же самое слово, что (по)казать, подобно тому как латинское dicere, говорить, это то же самое слово, что греческое ????????, показывать. Указать, показать значит: дать увидеть, вывести в явленность. Именно это, приоткрывающее показывание, и составляет смысл нашего старого слова казать, говорить. Показать, указать на кого-то значит: выдать его, выставить на суд. В запрете как от-казе правит тем самым сказывание. Каким образом? Отказаться значит: оставить притязание на что-то, в чём-то себе отказать. Поскольку познанный запрет есть некий вид высказывания, он может вводиться на письме двоеточием. Причем то, что за ним следует, не обязательно должно быть высказыванием. Двоеточие после слова «запрет» не открывает ничего в смысле высказывания или утверждения, но это двоеточие открывает запрет — как нечто сказанное — тому, на что он распространяется. На что он распространяется? Наверное, на то, от чего запрет велит отказаться.

Так я скорбя познал запрет:
Не быть вещам где слова нет.

Только как же это? Разве поэт отказывается от того, что не быть вещам, где слова нет? Никоим образом. От этого поэт настолько не отрекается, что он как раз прямо-таки соглашается со сказанным. Значит то, на что двоеточием распространяется познанный запрет, никак не может быть высказыванием того, от чего поэт отказывается. В нём, наоборот, должно быть сказано то, во что поэт себя отпускает. Но познать запрет означает бесспорно: в чём-то себе отказать. Соответственно заключительный стих всё же должен говорить то, в чём поэт себе отказывает. Да и нет.

Как прикажете нам об этом думать? Всё больше задумываться заставляет нас заключительная строфа, требуя слышать ее в целом и яснее,— целую строфу, однако, как ту, которая, замыкая стихотворение, одновременно отмыкает его.

Так я скорбя познал запрет:
Не быть вещам где слова нет.

Поэт познал запрет. Познать значит тут: изведать. Изведал тот, если сказать по-латински, qui vidit, кто что-то увидел, заметил и никогда уже больше не теряет увиденное из виду. Познать значит: достичь такого увидения. Сюда входит, что мы к этому стремимся, а именно в движении по какому-то пути, по стезе. Пускаться в такое по-стижение значит: изведывать, научаться.

В странствиях по какой стезе достигает поэт познания своего запрета? Через какую страну ведет постигающего его стезя? Как поэт постиг запрет? Заключительная строфа дает указание. Как же? Так, как говорят предыдущие шесть строф. Здесь поэт говорит о своей стране. Здесь он говорит о своих странствиях. Четвертая строфа начинается:

Раз я из странствий шел назад

«Раз» употреблено здесь в старом значении, которое говорит: единственный раз. В нём дает о себе знать исключительная, особенная разительность постижения.  [ 3 ]   Потому рассказ о нём не только начинается резко этим «раз», но и одновременно отчетливо отделяется от предыдущих странствий; в самом деле, последний стих непосредственно предшествующей третьей строфы завершается многоточием. То же имеет место в последнем стихе шестой строфы. Таким образом, шесть строф, сосредоточиваясь вокруг седьмой, заключительной, отчетливыми знаками расчленены на два раза по три строфы, на две триады.

Странствия поэта, о которых говорит первая триада,— другого рода, чем то одно и единственное, которому посвящена вся вторая триада. Чтобы уметь осмыслить странствия поэта, особенно то исключительное, которое привело его к постижению запрета, мы должны прежде подумать о расположении страны, по которой проходит стезя поэта.

Дважды, во втором стихе первой и во втором стихе шестой строфы поэт говорит: «моя страна», «мой край». Его эта страна как надежная область его поэзии. В чём она нуждается, так это имена. Для чего?

Первый стих дает ответ:

из далей чудеса и сны

Имена для того, что поэту доводится встретить в дальних странах, поразительного, или для того, что посещает его в сновидении. То и другое поэт со всей уверенностью принимает за истинно касающееся его, за то, что есть, но так, что он хочет не удержать это сущее для себя, а представить его. Для этого оно нуждается в именах. Это слова, через которые то, что уже существует и считается существующим, делается столь осязаемым и плотным, что впредь цветет, сияя, и так царит в грани поэтической страны как прекрасное. Имена суть изображающие слова. Они предоставляют то, что уже существует, представлению. Силою предоставляющего изображения имена засвидетельствуют свою определяющую власть над вещами. Поэт сам творит исходя из своего запроса на имена. Чтобы их добыть, он должен достичь путями своих странствий туда, где его запрос находит желаем