“Выход из метрического, мерного пространства в свободное незаметный, человек словно проваливается как Фалес в погреб, нечаянно, и сразу становится ненаблюдаемым, на этом основании невидимость и невидимки, и невидимка становится заметен: самое бросающееся в глаза это невидимка, вот уж кому не удастся остаться скромно незаметным”

(Владимир Бибихин, “Лес” (С.99))


Если исходить из герменевтической исследовательской установки, предписывающей, помимо прочего, разделять – при изучении того или иного автора, – насколько возможно приближенное к его собственным воззрениям отношение к миру, тогда творческое наследие Владимира Бибихина вряд ли может подлежать строгой систематизации  [ 1 ]  . Бибихин часто – в различных формах – выступает против всё подминающих под себя целей планирования, распорядка, “расписания”, “метрики”: “Рано или поздно встречает другой пейзаж, сложный, но без метрики”  [ 2 ]  . Поскольку систематизация всегда так или иначе следует определённой прагматике использования наследия в собственных целях, то по отношению именно к этого рода стратегиям “приручения” Бибихин разработал целый ряд намеренных уклонений и избеганий (можно было бы назвать их “стратегией молнии”), проистекающих из удержания “открытой внимательности”  [ 3 ]  . Даже там, где читаемые им курсы подчинены какой-то извне навязанной логике (например, как курс “История современной философии” заведомо обрекает его читающего сосредотачиваться на персоналиях), мы не встречаем стандартно принятой (в целях удобства или же навязанных стандартом образования) внутренних систематизаций, вроде: биография, труды, основные идеи. Тем более это относится к его авторским курсам лекций – “Мир”, “Собственность”, “Энергия”, “Лес” и т.д. Поэтому, если имеется необходимость обращения к наследию Бибихина, и, при этом, не насильственная, но исходящая из сути дела (die Sache) систематизация невозможна, следует говорить о возможной рубрикации наследия, целью которой было бы картографирование имеющихся перед нами ландшафтов, по которым – до сих пор – каждый интересую-щийся уже проложил себе охотничьи тропы и лесные дороги (Holzwege). Если Бибихин отвергает “расписания” и планирование, то, при этом, по некоторым косвенным наблюдениям можно сделать вывод, что создание рубрикации – не такая уж формальная процедура в его переводческо-издательской деятельности  [ 4 ]  . В данной статье нам хотелось бы лишь обратить внимание на некоторые формальные трудности, возникающие с попыткой создания подобной рубрикации – уже на уровне замысла – поставить вопросы, а не предлагать те или иные примеры рубрицирования.
На данный момент складывается довольно странная ситуация (свидетельства которой можно было обнаружить, анализируя материалы первой “бибихинской” конференции  [ 5 ]  ): если на сегодня для каждого исследователя сложился “свой Бибихин”, то, по меткому замечанию Олега Хархордина, напрямую вытекающему из понимания собственности самими Бибихиным, “задача заключается в том, чтобы сделать Бибихина самим собой, а нам стать самими собой, интерпретируя его” (цитируется живое выступление)  [ 6 ]  .

Нечастая на данный момент практика обращения к работам Бибихина показывает пока правоту слов Хархордина о “своём Бибихине для каждого”, что поразительно напоминает до сих пор не устоявшееся в России отношение к философии Ницше и Хайдеггера: с ними также обращаются как с источником поиска каких угодно идей с целями обоснования каких угодно выводов. Дело не в том, чтобы зафиксировать и канонизировать имеющиеся идеи или положения (что в отношении Ницше, Хайдеггера, Бибихина, как и любых свободно мыслящих людей невозможно), но в том, чтобы понять, что источник многообразия выводов, следующих из работ философов – это сама проделываемая их мышлением работа, а не лишь её выводы (на что обращал внимание ещё Гегель  [ 7 ]  ). Внешняя и принципиальная бессистемность мышления Бибихина отнюдь не является проявлением хаотичности его мышления; напротив, она может послужить серьёзным указанием на то, каким именно образом осуществляется строгая работа мысли, не стеснённая навязанными ей извне задачами сложиться в систему. Чем строже мысль, тем она свободнее – и поэтому, на взгляд стороннего наблюдателя, тем бессистемнее, хаотичнее, беспорядочнее (сторонний наблюдатель всегда применяет сторонние критерии). Но здесь скорее мы видим повод задуматься о том, что же лежит в основании всякого видимого и структурированного порядка, нежели о том, чтобы расценивать любую внешнюю несистемность мышления в качестве призыва к насильственному упорядочению посредством вмненения чуждых ей целей.

Ничего плохого, в том, чтобы у каждого был “свой Бибихин” в принципе нет, но в конечном итоге, велика опасность приписывания работам автора тех коннотаций и выводов, которые у него не встречается, эксплуатация наследия для пропаганды не относящихся к делу идей. В свободном брожении по наследию Бибихина сказывается на данный момент не столько особенность последнего, сколько специфический интерес тех, кто к этому наследию обращается. В этом случае неплохо бы иметь под рукой путеводитель, чтобы тот или иной молодой исследователь, познакомившись с одним из встреченных им “чудес” этой страны, мог составить себе представление и о других, а также о том, насколько все они взаимосвязаны. До сих пор отсутствует хоть какая-то принятая академическим сообществом стратегия выработки “способа говорить о Бибихине”. Данная статья ставит себе целью продолжить начатое обсуждение, которое, возможно, было одной из целей упоминавшейся выше конференции. Поэтому, особенно не располагая никакой предварительной разработкой, постараемся в общих чертах зафиксировать сами собой напрашивающиеся, уже имеющиеся и возможные практики обращения к наследию Бибихина, задающие возможные способы “говорить о нём”  [ 8 ]  .


Практика привычных для академического сообщества обращений


Переводы. Что касается привычного для академического взгляда способа работы, то здесь, безусловно, наследие Бибихина распределяется по его трудам довольно просто: наиболее строгие существующие критерии академических оценок могут быть с лёгкостью применены к его переводам (как философских, так и художественных авторов), включая (в первую очередь) вопросы об их спорности и уточнениях  [ 9 ]  . Именно в подобного рода обращениях встречается наибольшее на данный момент число отсылок к наследию Бибихина: начиная с переводов, открывающих России Хайдеггера  [ 10 ]   – и вплоть до цитируемых самостоятельно (в контексте авторских курсов) фрагментов Аристотеля  [ 11 ]  . И, если до сих пор встречается критика переводов, выполненных Бибихиным, то, при этом, нет пока ещё ни одной серьёзной статьи, посвящённой принципам его переводческой работы (несмотря на наличие значительных замечаний о задачах переводческой деятельности, разбросанных по разным курсам и книгам самим Бибихиным  [ 12 ]  ).

Кроме того, следует учитывать ещё и один важный, но уже – вследствие времени – упускаемый из вида контекст ранних переводов: советский режим, при котором сам перевод выступал со стороны переводчика тем или иным способом заявить собственную позицию (и случай с выпуском перевода Григории Паламы под псевдонимом Вениминова – лишь один из ярких, но даже не столь показательных примеров  [ 13 ]  ). Частично, собственное видение Бибихиным ситуации описано им в статье “Для служебного пользования” (в сборнике “Другое начало”). Здесь следовало бы учитывать – какие именно тексты переводились, где (и в каких редакциях) они публиковались. Ведь взяться за тот или иной перевод в тех условиях могло значить как демонстрацию лояльности по отношению к режиму, так и смелость в заявлении собственной позиции – и не только политической, но и сугубо творческой  [ 14 ]  .

Опубликованные и подготовленные к печати работы. И, если с переводами, в силу вынужденного обращения к текстам (в целях цитирования) учёные имеют дело постоянно (и их может раздражать, что переводчик – не “просто переводчик”  [ 15 ]  , но претендует на вмешательство в их “собственную” область), то уже обращение к авторским работам самого Бибихина намного реже, зато и более благожелательно (и, при этом, как мы отмечали в самом начале – совершенно стихийно). Здесь уже начинает вырабатываться “собственный Бибихин” каждым. В случае переводов – каждый вырабатывает “своего Хайдеггера”, зачастую просто игнорируя факт авторского воссоздания его Бибихиным – связано это, как кажется, с тем, что повальное число профессоров и доцентов, пишущих работы о Хайдеггере, просто не могут самостоятельно ознакомиться с его сочинениями в оригинале; но лишь в этом случае они бы могли не только понять особость работы Бибихина, но, что важнее – оценить сложность этой работы  [ 16 ]  . Даже публикация на русском языке отдельных параграфов “Бытия и времени” в переводе Александра Михайлова позволяет русскому читателю понять особость мысли Бибихина  [ 17 ]  .

По привычности обращения к непереводческим работам Бибихина академическому сообществу легче иметь дело с написанными и подготовленными к печати самим автором статьями – здесь Бибихин выступает для научного сообщества в качестве par in parem, причём его наследие в данном отношении зачастую ускользает из вида, хотя представляет собой значительный массив выполненного труда. Трудность заметить его состоит в том, что статьи либо сопровождают переводы  [ 18 ]  , либо – будучи напечатанными отдельно – посвящены таким темам и столь “академично” исполнены, что могут восприниматься учёными в качестве анонимных энциклопедических заметок. При этом, хочется отметить, что строгость работы мысли здесь “та же самая”, что и в авторских лекционных курсах – а потому данный пласт наследия требует особого и самостоятельного исследования.

Далее, могли бы быть “привычными” обращения к тем темам, которыми официально занято академическое сообщество – и которые разрабатывались Бибихиным в напечатанных им же работах. Примером подобных традиционных обращений может послужить тема Возрождения (у Бибихина – в “Новом Ренессансе”), проговариваемая из года в год каждым студентом гуманитарных специальностей, а потому служащая предметом размышлений и наблюдений также и для их преподавателей. Но уже куда сложнее обстоит дело с вроде бы “академически” заявленными темами, но разработанными вне любых привычных рамок. Примером последних может послужить лекционный курс 2001-2002 гг. “Введение в философию права”. Если в самом начале курса мы встречаем привычные и ожидаемые для данного курса понятия (право, порядок, мораль, государство, семья, церковь, власть), то, наряду с ними, вкрадываются уже и странные особенности: не “государство и семья”, но: “государство-семья”, а кроме того – ревизор, фасад, изнанка, оправданность жизни. А далее так вообще следуют довольно вольные (на академически поставленный взгляд как юриста, так и философа) исторические разыскания с параллельным чтением заметок де Кюстина и первоначальных грамот ещё околовизантийской Руси. Что делать преподавателю с этой книгой? Повторить не удастся – чего не позволит и жёсткая стандартизированная программа по учебной дисциплине, и сама привычная для большинства преподавателей манера чтения лекций. Заявить авторский курс – и пересказывать на нём Бибихина, вряд ли является возможным (и честным) выходом. Поэтому остаётся выхватывать из текстов Бибихина те или иные меткие наблюдения, смысловые ходы – и всё это помещать в контекст стандартных и ожидаемых академических лекций (следуя нашим личным наблюдениям, такова практика наиболее частого упоминания имени Бибихина в российских вузах на данный момент).

Лекционные курсы. И если с переводами, а также традиционными темами ещё как-то можно обойтись в академической работе, то несравненно большие трудности для подобного обращения вызывают авторские курсы, которые все, с одной стороны, берут так или иначе знакомые (в общем и целом) понятия уже в своих названиях, но, при этом, раскрывают их совершенно “неиспользуемым” подручными и наличными в сегодняшней университетской среде, способами. В принципе, пример с “Введением в философию права” здесь уже послужил хорошей иллюстрацией, но можно взять и другие работы. Между освоенными филологией темами располагаются курсы “Грамматика поэзии” (конец 90-х) и “Дневники Льва Толстого” (2000-2001). На поверку первый оказывается семестровым прочтением одного стихотворения Ольги Седаковой, а второй никак не подпадает под традиционную филологическую задачу помещения исследования дневников Льва Толстого в контекст исследования его художественного творчества, или настроений интеллигенции переломного времени рубежа ???-?? вв. Филологи скажут, что это – философия  [ 19 ]  , философы не распознают уже в названии собственных предметов. Перед нами то, что называется “междисциплинарностью”, но и та особого рода. Если принятый “междисциплинарный подход” предполагает взаимодействие дисциплин, строго признающих и удерживающих свои предметные границы, – и лишь на этом основании вступающих в диалог друг с другом, то Бибихин действует так, будто никаких предметных границ пока ещё не установлено, что всё ещё только может быть сложится, а может и нет – но работать следует уже теперь и здесь. Можно сказать так, что облики возможных дисциплин появляются в работе его мысли по ходу её разворачивания – но они лишь отсветы, тени рассматриваемого предмета. Сам же предмет слишком горяч, чтобы его могла себе присвоить хоть одна из осознавших свои границы (застывших) дисциплин.

Но даже и в курсах, предмет которых достаточно определён в рамках одной из существующих академических дисциплин (чаще всего в философии, хотя есть и кажущийся филологическим курс 1989 г. – “Внутренняя форма слова”), подаётся этот предмет таким образом и в таких всегда неожиданных контекстах, что никакой возможности его “схватить” нет. Когда, например, в курсе “Витгенштейн: смена аспекта”, философы привыкли говорить об “основных идеях” Витгенштейна, где же им найти место для изложения теории цвета (а не отдельного упоминания о таковой в качестве “примера”)? Или, в “Энергии” – что делать философам: рассуждать об учении Паламы или следить за рейтингом акций нефтяных корпораций на мировой фондовой бирже? Бибихин как бы “по ходу дела” занят и тем, и другим, не ставя себе ни то, ни другое конечной целью рассмотрения. Поэтому, на данный момент времени, кто-то выбирает наиболее “похожее” на плановую академическую тему рассуждение Бибихина – и цитирует его, заботливо помещая в ожидаемый стандартный контекст.

Заметки и дневники. Помимо переводов, написанных работ и прочитанных лекционных курсов, имеются ещё различные записи и дневники Бибихина. Но, по-скольку они на данный момент не опубликованы (за исключением некоторых заметок в качестве дополнения к курсу “Узнай себя”  [ 20 ]  ), как, впрочем, и некоторые лекционные курсы, то поэтому и нет смысла говорить об их возможной цитации и освоении научным сообществом. Можно лишь предположить, что они послужат хорошим подспорьем тем серьёзным исследователям Бибихина, которые всё равно не смогут не появиться в нашем и зарубежном научном мире.


Формулировка основных трудностей для обращения к наследию


Уже сказанного вполне достаточно, чтобы сформулировать основные проблемы, а точнее – дилеммы (или даже: апории), которые возникают – на данный момент – с обращением к творческому наследию Владимира Бибихина. Если изложить их в сжатой формулировке, то получится следующий перечень из четырёх положений:

1. В своей переводческой деятельности Бибихин действует не “просто как переводчик”  [ 21 ]  , но как оригинальный мыслитель, задавая герменевтическую задачу: понять перевод можно лишь исходя из собственных ходов мысли Бибихина, изложенных в его непереводческих работах. Учёному, который желает “просто” цитировать Хайдеггера, но, при этом, не желает вникать в “философию Бибихина”, приходится сталкиваться с дополнительными задачами по интерпретации, которую он чаще всего проводит произвольным образом;

2. Бибихин ставит под сомнение устоявшиеся предметные области различных гуманитарных (а в курсах “Лес” и “Энергия” – также и биологических, и физических) дисциплин, границы между ними. Делает он это, однако, не с кантовскими целями (поставить под сомнение, критически очистить, чтобы ещё прочнее установить), но будто бы проводя установку, согласно которой из предмета мысли разворачивается наука. При этом, на данный момент времени, устоялось совершенно противоположное положение: из наличия той или иной науки (академические традиции и ритуалы, институции и инфраструктуры) следует перечень её необходимых предметов. Учёные, чаще всего подготовленные к тому, чтобы, имея предмет, начинать его “исследовать”, оказываются безоружными перед гипотезой о том, что сам ход исследования, его строгость впервые только и “разворачивают” предмет;

3. Особую сложность представляет собой стиль изложения (и мышлени