Язык так или иначе не сводится к подбору знаков для вещей. Он начинается с выбора говорить или не говорить. Выбор между молчанием и знаком раньше чем выбор между знаком и знаком. Слово может быть менее говорящим чем молчание и нуждается в обеспечении этим последним. Молчание необходимый фон слова. Человеческой речи в отличие от голосов животных могло не быть. Птица не может не петь в мае. Человек мог и не заговорить. Текст соткан утком слова по основе молчания.
 
 
ru | eng | de
Мартин Хайдеггер. Тезис Канта о бытии.
Перевод был впервые опубликован в сборнике: «Философия Канта и современность». Ч. 2. М., 1976, с. 18–58. Впоследствии вошел в книгу: М. Хайдеггер, «Время и бытие» (статьи и выступления) (М.: Республика, 1993). Публикуется в последней редакции.

[от переводчика]

Статья написана для юбилейного сборника к 60-летию Эрика Вольфа (Existenz und Ordnung. Frankfurt a. M: Klostermann, 1962. S. 217–245). Включена в сборник «Путевые знаки» (1967).
Согласно заглавию, нижеследующее должно излагать определенное положение философии Канта. Мы знакомимся таким путем с одной из философий прошлого. Здесь может содержаться своя польза; конечно, только в случае если еще живо чувство традиции.

Как раз его-то уже почти не остается, особенно если речь идет о традиции в отношении того, что от века неизменно и повсюду касается нас, людей, но чего мы собственно даже не замечаем.

Мы называем это словом «бытие». Этим именем именуется то, что мы подразумеваем, когда говорим «есть», и: «было», и: «будет». Всё, что достигает нас и чего мы хотим достичь, проходит через высказанное или невысказанное «есть». Что дело обстоит так — от этого нам нигде и никогда не уйти. «Есть» известно нам во всех своих явных и скрытых разновидностях. И всё же, едва это слово «бытие» касается нашего слуха, мы уверяем, что за ним невозможно ничего себе представить, в нём невозможно ничего помыслить  [ 1 ]  .

Пожалуй, это скороспелое утверждение правильно: оно оправдывает раздражение людей разговорами — чтобы не сказать болтовней — о «бытии», причем такое, что «бытие» делают предметом насмешек. Не задумавшись о бытии, не ища путей мысли к нему, люди вознамериваются быть инстанцией, решающей, говорит ли что-либо слово «бытие» или нет. Едва ли кого еще шокирует, что в принцип тем самым возводится безмыслие.

Если дело зашло так далеко, что то, что некогда было источником нашего исторического бытия, стерлось до предмета насмешек, то не будет неуместным пуститься в одно простое рассуждение.

При слове «бытие» ничего нельзя помыслить. Как тогда с предположением, что дело мыслителя в таком случае — дать справку о том, что называется «бытием»  [ 2 ]  ?

В случае если дать подобную справку оказалось бы достаточно трудно даже для мыслителей, за ними по крайней мере могла бы остаться задача снова и снова ставить на вид бытие как достойное осмысления, и именно так, чтобы это достойное осмысления пребывало в поле зрения человека.

Мы последуем вышеупомянутому предположению и прислушаемся к тому, что один из мыслителей имеет сказать нам о бытии. Прислушаемся к Канту.

Почему мы должны прислушиваться к Канту, чтобы узнать нечто о бытии? Тому есть две причины. Во-первых, Кант сделал далеко идущий шаг в прояснении бытия. Во-вторых, этот шаг сделан Кантом в верности традиции, то есть одновременно и в критическом размежевании с ней, благодаря чему она выступает в новом свете. Обе причины указания на тезис Канта о бытии толкают нас к осмыслению.

Согласно формулировке в главном произведении Канта «Критика чистого разума» (1781), его тезис о бытии гласит:

«Бытие явно не есть реальный предикат, т. е. понятие о чём-то таком, что могло бы входить в понятие той или иной вещи. Оно есть просто полагание вещи или известных определений самих по себе» (А 598, В 626)  [ 3 ]  .

Перед лицом того, что сегодня есть, что теснит нас как сущее и грозит как возможное небытие, тезис Канта о бытии кажется нам отвлеченным, ущербным и бледным. К тому же за минувшее время от философии уже потребовали, чтобы она не довольствовалась больше объяснением мира и не вращалась в абстрактных спекуляциях, а пришла к практическому изменению мира. Правда, широко задуманное изменение мира требует сначала, чтобы изменилось мышление, подобно тому как ведь и за названным требованием уже стоит некоторое изменение мышления. (Ср. Карл Маркс. «Немецкая идеология», «Тезисы о Фейербахе»: «Философы лишь различным образом объясняли мир; но дело заключается в том, чтобы изменить его»  [ 4 ]  .)

Только каким образом должно измениться мышление, если оно не вступит на путь того, что достойно мысли? А что именно бытие выступает как достойное осмысления — это и не произвольная посылка, и не праздная выдумка. Это голос традиции, которая еще определяет нас сегодня, притом гораздо решительнее, чем людям хотелось бы замечать.

Отвлеченностью и ущербностью тезис Канта отпугивает только в том случае если мы не позаботимся продумать, что Кант говорит для его разъяснения и как он это говорит. Нам надо проследить за ходом разъяснения тезиса. Нам надо ближе взглянуть на область, в которой это разъяснение идет. Нам надо задуматься о местности, которой принадлежит то, что Кант разыскивает под именем «бытие».

Если мы сделаем такую попытку, обнаружится нечто поразительное. Кант проясняет свой тезис больше лишь «эпизодически», т. е. в форме вставок, примечаний, приложений к своим главным трудам. Основоположением системы тезис о бытии, как это отвечало бы его содержанию и значению, не выступает и сам в систему не развертывается. Кажущийся недостаток обладает, однако, тем преимуществом, что в разных эпизодических местах по-своему дает о себе знать исконная мысль Канта, никак не претендующая на окончательность.

Нижеследующее изложение вынуждено применяться к такой манере Канта. Оно будет руководствоваться намерением показать, как сквозь все разъяснения Канта, т. е. сквозь его принципиальную философскую позицию повсюду просвечивает ведущая мысль его тезиса, даже если последний не образует нарочито построенного остова в архитектонике его трудов. Поэтому принятый здесь подход рассчитан на такое сопоставление соответствующих текстов, чтобы они взаимно поясняли друг друга и тем самым обнаружилось бы то, что не может быть высказано непосредственно.

Только когда мы таким путем осмыслим тезис Канта, мы ощутим всю трудность, но также и решающий смысл и размах вопроса о бытии. Тогда мы сумеем задуматься о том, способна ли уже и насколько способна современная мысль отважиться на размежевание с тезисом Канта, т. е. спросить, на чём основан тезис Канта о бытии, в каком смысле он допускает обоснование, каким путем возможно его прояснение. Намеченные тут задачи для мысли превышают возможности ознакомительного изложения, превышают также и возможности обыкновенного еще в наше время мышления. Тем настоятельнее потребность вдумчиво прислушаться к традиции, не замыкаясь в прошлом, а думая о современности. Вот, еще раз, тезис Канта:

«Бытие явно не есть реальный предикат, т. е. понятие о чём-то таком, что могло бы входить в понятие той или иной вещи. Оно есть просто полагание вещи или известных определений самих по себе».

Тезис Канта содержит два высказывания. Первое — отрицательное, отказывающее бытию в характере реального предиката, хотя еще никоим образом не в характере предиката вообще. Соответственно, следующее затем в тезисе утвердительное высказывание характеризует бытие как «просто полагание».

Также и теперь, когда содержание тезиса разделено на два высказывания, мы с трудом отделываемся от мнения, что при слове «бытие» не удается ничего помыслить. Меж тем охватившая нас растерянность уменьшится и тезис Канта станет нам ближе, если до более точного истолкования мы обратим внимание на то, в каком месте внутри структуры и движения «Критики чистого разума» Кант высказывает свой тезис.

Лишь бегло напомним о бесспорном обстоятельстве: западноевропейская мысль ведома вопросом «Что есть сущее?». В такой форме она спрашивает о бытии. Кант, и именно через «Критику чистого разума», совершает в истории этой мысли решающий поворот. Исходя отсюда мы ожидаем, что ведущую мысль своего главного труда Кант начнет развивать с разбора бытия и выдвижения своего тезиса. Дело обстоит иначе. Вместо этого мы встречаем названный тезис лишь в последней трети «Критики чистого разума», а именно в разделе, озаглавленном: «О невозможности онтологического доказательства существования Бога» (А 592, В 620).

Между тем, еще раз вспомнив историю западноевропейской мысли, мы увидим: вопрос о бытии как вопрос о бытии сущего двусторонен. С одной стороны, в нём спрашивается: что есть сущее вообще как сущее? Соображения вокруг этого вопроса попадают в ходе истории философии под рубрику онтологии. Одновременно в вопросе «Что есть сущее?» спрашивается: что есть сущее в смысле высшего сущего и каково оно? Это — вопрос о божественном и о Боге. Сфера этого вопроса называется теологией. Двусторонность вопроса о бытии можно подытожить, дав ему название онто-тео-логии. Двоякий вопрос: «Что есть сущее?», во-первых, гласит: что есть (вообще) сущее? Во-вторых, он гласит: что есть (каково) (непосредственно) сущее?

Двоякость вопроса о сущем должна, очевидно, зависеть от того, как является бытие сущего. Бытие сущего является в виде того, что мы называем основанием. Сущее вообще — это основание в смысле почвы, из которой вырастает всё дальнейшее рассмотрение сущего. Сущее как высшее сущее есть основание в смысле того, чем всё сущее выведено в бытие.

Что бытие определяется как основание, до сего дня считают само собой разумеющимся; и, однако, это самое проблематичное. Почему бытие начинают определять как основание, в чём заключено существо основания, здесь нет возможности разбирать  [ 5 ]  . Но уже при поверхностном, по видимости, размышлении сама собой напрашивается догадка, что в кантовском определении бытия как полагания заложено родство с тем, что мы называем основанием. Positio, ponere значит устанавливать, ставить, класть, лежать, предлежать, лежать в основании.

В ходе истории онтотеологического вопрошания возникает задача не только показать, что есть высшее сущее, но и доказать, что это самое существующее из сущего есть, что Бог существует. Слова существование, наличное бытие, действительность именуют определенный способ бытия.

В 1763 году, почти за два десятилетия до появления «Критики чистого разума», Кант опубликовал трактат под названием «Единственно возможное основание для доказательства существования Бога». «Первое рассмотрение» этого трактата посвящено понятиям «существование вообще» и «бытие вообще». Мы находим уже здесь тезис Канта о бытии, причем тоже в двоякой форме отрицательного и утвердительного высказывания. Формулировка обоих высказываний известным образом соответствует формулировке в «Критике чистого разума». Отрицательное высказывание в упомянутом докритическом трактате гласит: «Существование вовсе не есть предикат или определение какой-либо вещи». Утвердительное высказывание гласит: «Понятие полагания, или устанавливания, совершенно просто и тождественно с бытием вообще».

Пока требовалось только указать на то, что Кант выставляет свой тезис в контексте вопросов философской теологии. Последняя господствует над всем вопросом о бытии сущего, т. е. над метафизикой в ее основном содержании. Отсюда делается видно, что тезис о бытии — не побочное, отвлеченное методологическое положение, как поначалу нас легко могло убедить его словесное звучание.

В «Критике чистого разума» отрицающе-отклоняющее высказывание содержит вводное слово «явно». Соответственно, сказанное там должно быть сразу очевидным для каждого: бытие — «явно» не реальный предикат. Для нас, теперешних, такое утверждение вовсе не непосредственно очевидно. Бытие — это ведь значит реальность. Как же тогда бытие нельзя считать реальным предикатом? Однако для Канта слово «реальный» обладает еще исконным значением. Оно означает нечто относящееся к той или иной res, к предмету, к предметному содержанию вещи. Реальный предикат, относящееся к предмету определение — это, например, предикат «тяжелый» в отношении камня независимо от того, существует камень в действительности или нет. В тезисе Канта «реальный» означает, таким образом, не то, что мы имеем в виду, говоря о реальной политике, считающейся с фактами, с действительным. Реальность означает для Канта не действительность, а вещность. Реальный предикат есть нечто такое, что относится к предметному содержанию вещи и может быть ей приписано. Предметное содержание вещи представляется нами в ее понятии. Мы можем представить себе то, что названо словом «камень», и без того чтобы это представленное непременно существовало в виде какого бы то ни было непосредственно наличного камня. Экзистенция, существование, т. е. бытие, говорит тезис Канта, «явно не есть реальный предикат». Очевидность этого отрицательного высказывания проступает сразу, стоит нам понять слово «реальный» в кантовском смысле. Бытие не есть нечто реальное.

Только как это? Ведь говорим же мы о лежащем перед нами камне: он, этот вот камень, существует. Этот камень есть. Здесь с неменьшей очевидностью «есть», т. е. бытие, оказывается предикатом, предикатом в высказывании об этом вот камне как субъекте высказывания. И Кант тоже в «Критике чистого разума» не отрицает, что существование, высказанное о непосредственно наличном камне, это предикат. Только такое «есть» — не реальный предикат. О чём же тогда высказывается это «есть»? Явно о наличном камне. И что говорит такое «есть» в высказывании «этот вот камень есть»? Оно ничего не говорит о том, что есть камень как таковой; оно говорит, однако, что всё относящееся к камню существует, есть. Что называется тут бытием? Кант отвечает в утвердительной части своего тезиса: бытие есть «просто полагание вещи или известных определений самих по себе».

Буквальным смыслом этого высказывания легко создается ложное впечатление, что бытие как «просто полагание вещи» относится к вещи в смысле вещи в себе и для себя. Такого смысла тезис, поскольку он высказывается внутри «Критики чистого разума», иметь не может. Вещь значит здесь просто: нечто; как еще говорит Кант: объект, или предмет. Кант не говорит и того, что полагание касается вещи со всеми ее реальными определениями; сказано, напротив: просто полагание вещи или известных определений самих по себе. Как надо толковать выражение «или известных определений», мы оставим пока открытым.

Выражение «самих по себе» не значит: вещей «в себе», чего-то существующего безотносительно к сознанию. «Самих по себе» мы должны понимать по противоположности тому, представление о чём строится в аспекте чего-либо другого. Что «самих по себе» имеет именно этот смысл, показывают уже слова Канта: бытие есть «просто полагание». Здесь «просто» звучит неким ограничением, как если бы полагание было чем-то меньшим по сравнению с реальностью, т. е. с предметностью вещи. Это «просто» означает, однако, что бытие никогда нельзя объяснить исходя из того, чем является то или иное сущее, т. е. для Канта, из понятия. «Просто» не ограничивает бытие, а выделяет его в область, где его только и можно охарактеризовать в чистом виде. «Просто» значит здесь: в чистом виде. «Бытие» и «есть» со всеми своими значениями и разновидностями относятся к особенной области. Они не есть ничто из вещного, т. е. для Канта: ничто из предметного.

Чтобы помыслить «бытие» и «есть», требуется поэтому какой-то другой взгляд, не направляемый исключительно рассмотрением вещей и расчетами с ними. Лежащий перед нами камень, который очевидно «есть», мы можем всесторонне осматривать и обследовать, — мы никогда не найдем в нём этого «есть». Но всё же камень есть.

Отчего «бытие» приобретает смысл «просто полагания»? Чем и как очерчивается смысл рубрики «чистое полагание»? Не остается ли для нас толкование бытия как полагания всё еще странным, даже прихотливым, во всяком случае многозначным и потому неточным?

Кант сам, правда, переводит positio через «установление». Но это мало помогает. Ведь наше слово «установление» столь же многозначно, как и латинское positio. Им может называться: 1) устанавливание, поставление, полагание как действие; 2) нечто установленное, thema; 3) установленность, положение, состояние. Мы можем, однако, понимать полагание и установление еще и так, чтобы имелось в виду сразу устанавливание чего-то устанавливаемого в его установленности.

Во всяком случае, характеристика бытия как полагания указывает на такую многозначность, которая не случайна и даже не незнакома нам. В самом деле, она дает о себе знать повсюду в сфере того полагания и устанавливания, которое знакомо нам как представление. Ученый язык философии имеет тут два характерных наименования: представлять значит percipere, perceptio, воспринимать, схватывать нечто — и repraesentare, ставить нечто перед собой, держать в представлении. В представлении мы ставим нечто перед собой, чтобы, будучи так поставлено (установлено), оно стояло перед нами как предмет. Бытие как полагание означает установленность чего-либо в полагающем устанавливающем представлении. Смотря по тому, что и как установлено, устанавливание, полагание, бытие получает разный смысл. Поэтому, выставив свой тезис о бытии в тексте «Критики чистого разума», Кант продолжает:

«В логическом употреблении оно [то есть бытие как “просто полагание”] есть всего лишь связка суждения. Предложение: Бог есть всемогущий содержит два понятия, имеющие свои объекты: Бог и всемогущество; словечко: есть — это не еще один добавочный предикат, а лишь то, что полагает предикат [винительный падеж] по отношению к субъекту»  [ 6 ]  .

В «Основании для доказательства» отношение между субъектом и предикатом предложения, устанавливаемое связкой «есть», называется respectus logicus. Слова Канта о «логическом употреблении» бытия заставляют предполагать, что у бытия есть еще и какое-то другое употребление. Одновременно мы узнаем из этого места уже нечто существенное о бытии. Оно — «употребляется», в смысле: применяется. Употребление осуществляется рассудком, мышлением.

Какое другое употребление есть еще у «бытия» и у «есть», помимо логического? В предложении «Бог есть» к субъекту не прилагается никакого предметно-содержательного, реального предиката. Вместо этого субъект, Бог, полагается со всеми своими предикатами «сам по себе». «Есть» значит тут: Бог существует, наличествует. «Наличие», «существование» подразумевает, конечно, бытие, но «бытие» и «есть» не в смысле полагания отношения между субъектом и предикатом предложения. Полагание, осуществляемое словом «есть» в предложении «Бог есть», выходит за пределы понятия Бога и придает этому понятию саму вещь, объективного Бога как существующего. В отличие от логического употребления бытие здесь употребляется в виду существующего объекта самого по себе. Мы могли бы поэтому говорить об онтическом, вернее, объективном употреблении бытия. В упомянутой докритической работе Кант пишет:

«Если рассматривается не просто это отношение [а именно между субъектом и предикатом предложения], но вещь, полагаемая сама по себе и для себя, то такое бытие равносильно существованию».

И заголовок к соответствующему разделу начинается словами: «Существование есть абсолютное полагание вещи»  [ 7 ]  .

В одном недатированном наброске (Kants Werke, Akademieausgabe XVIII, n. 6276) Кант кратко обобщает всё вышеизложенное:

«Предикатом существования я ничего не прибавляю к вещи, но саму вещь прибавляю к ее понятию. В суждении о существовании я выхожу, таким образом, за пределы понятия не к какому-то другому предикату помимо подразумеваемых в понятии, а к самой вещи с теми же самыми, не большими и не меньшими по числу предикатами, только сверх относительного полагания мыслится еще к тому же и абсолютное».

Надо сказать, однако, что именно вопрос, возможно ли, как и в каких пределах возможно предложение «Бог есть» в качестве абсолютного полагания, становится и навсегда остается для Канта тем тайным стимулом, который движет всей работой мысли в «Критике чистого разума» и остается мотивом последующих главных произведений. Речь о бытии как абсолютном полагании в отличие от относительного как логического, конечно, создает видимость, будто при абсолютном полагании никакого отношения не устанавливается. Когда, однако, при абсолютном полагании дело идет об объективном употреблении бытия в смысле наличествования и существования, то для критического осмысления не только становится ясным, но и в принудительном порядке приходится признать, что здесь тоже полагается определенное отношение и тем самым связка «есть» приобретает характер предиката, хотя и не реального.

При логическом употреблении бытия (а есть b) речь идет о полагании отношения между субъектом и предикатом предложения. При онтическом употреблении бытия — этот камень есть («существует») — речь идет о полагании отношения между Я-субъектом и объектом, однако так, что в субъект-объектное отношение, как бы пересекаясь с ним, включается субъект-предикатное отношение. Этим предполагается: «есть» как связка имеет при высказывании объективного знания какой-то иной и более и богатый смысл, чем просто логический. Между тем обнаружится, что Кант замечает это обстоятельство лишь после долгих размышлений; мало того, он излагает его лишь во втором издании «Критики чистого разума». Через шесть лет после первого издания смог он сказать, как обстоит дело с «есть», т. е. с бытием. Только «Критика чистого разума» впервые вносит в истолкование бытия как полагания полноту и определенность.

Если бы во время написания докритического трактата об «Основании для доказательства» кто-нибудь спросил Канта, как можно определить точнее, что он понимает под «существованием» в смысле абсолютного полагания, то Кант указал бы на место трактата, где значится:

«Понятие это [наличия и существования] столь просто, что ничего невозможно сказать для его развертывания»  [ 8 ]  .

Кант даже прибавляет одно принципиальное замечание, приоткрывающее нам его философскую позицию до времени появления «Критики чистого разума»:

«Когда мы замечаем, что всё наше познание в конце концов сводится к неразложимым понятиям, становится ясно также, что бывают понятия почти неразложимые, т. е. такие, признаки которых лишь очень ненамного яснее и проще, чем сама вещь. Это и имеет место при нашем объяснении существования. Я охотно признаю, что через него понятие объясняемого становится яснее лишь в весьма малой степени. Но природа предмета по отношению к способностям нашего рассудка не допускает никакой более высокой степени»  [ 9 ]  .

«Природа предмета», т. е. в данном случае существо бытия, не допускает никакой более высокой степени прояснения. Всё же одно здесь для Канта заранее твердо установлено: существование и бытие он мыслит «в отношении к способностям нашего рассудка». И в «Критике чистого разума» бытие еще определяется опять же как полагание. Критическая мысль, таким образом, тоже не достигает «никакой более высокой степени ясности» по сравнению с докритическим способом объяснения и расчленения понятий. Но «Критика» приходит к иного рода объяснению бытия и его различных видов: они известны нам под именами возможности, действительности, необходимости.

Что же произошло? Что должно было произойти в ходе критики чистого разума, если размышление о бытии начиналось как размышление об «отношении» бытия «к способностям нашего рассудка»? Кант сам дает нам в «Критике чистого разума» ответ, заявляя:

«Возможность, существование и необходимость еще никому не удавалось объяснить иначе как через явную тавтологию, если их определение намеревались почерпнуть исключительно из чистого рассудка» (А 244, В 302)  [ 10 ]  .

Однако как раз попытку такого объяснения делает сам Кант еще в свой докритический период. С тех пор он заметил, что отношение бытия и его видов только к «способностям нашего рассудка» не обеспечивает достаточного горизонта, исходя из которого бытие и его виды поддавались бы объяснению, т. е., в данном случае, их смысл поддавался бы «установлению».

Чего же недостает? В каком аспекте наш мыслитель должен увидеть бытие вместе с его модальностями, чтобы достичь удовлетворительного определения их сущности? В дополнительном примечании ко второму изданию «Критики чистого разума» (В 302) говорится:

Возможность, существование и необходимость «не удается посредством чего бы то ни было засвидетельствовать [то есть доказать и обосновать со стороны их смысла]... если устранить всякое чувственное созерцание (единственное, которое мы имеем)»  [ 11 ]  .

Без чувственного созерцания понятиям бытия недостает отношения к объекту, через каковое отношение в них только и привходит то, что Кант называет их «значением». Правда, бытие означает полагание, установленность через устанавливание мышлением как действием рассудка. Но полагание лишь тогда способно установить нечто как объект, то есть как предносящееся, и тем самым фиксировать в качестве предмета, когда этому полаганию через чувственное созерцание, т. е. через аффицирование чувств дано то, что подлежит полаганию. Только полагание как полагание некоторой аффекции позволяет нам понять, что означает для Канта бытие сущего.

Однако ведь в аффекции через наши чувства нам всегда дано многообразие представлений. Чтобы предлагаемая ими «мешанина», текучка этого многообразия установилась и чтобы таким образом предмет смог предстать, многообразие должно стать упорядоченным, т. е. связным. Связь между тем никогда не может исходить от чувств. Всякая связность, по Канту, коренится в той способности представления, которая называется рассудком. Его основная черта — полагание как синтез. Полагание обладает характером пропозиции, пред-ложения, т. е. суждения, посредством которого нечто выставляется в качестве чего-то, предикат приписывается субъекту посредством связки «есть». Поскольку же полагание как пропозиция, пред-ложение необходимо соотносится с данным в аффекции, то в той мере, в какой наше познание объекта имеет место, связка «есть» приобретает соответственно новый смысл. Кант определяет его лишь во втором издании «Критики чистого разума» (§ 19, В 140 сил.). Он пишет в начале § 19: «Я никогда не мог удовлетвориться объяснением, которое логики дают относительно суждения вообще: это, говорят они, представление некоторого отношения между двумя понятиями»  [ 12 ]  .

Касательно такого объяснения Кант находит, что «здесь не определено, в чём состоит само отношение». В логическом объяснении суждения Канту не хватает того, на чем основывается полагание предиката в его отношении к субъекту. Логический субъект высказывания способен служить основанием лишь в качестве объекта для познающего Я — субъекта. Поэтому Кант продолжает, начиная новый раздел в тексте:

«Но когда я точнее исследую связь данных познаний в каждом суждении и отличаю ее как принадлежащую рассудку от отношения, складывающегося по законам репродуктивной способности воображения (каковое [отношение] обладает лишь субъективной значимостью), я нахожу, что суждение есть не что иное как способ приводить данные познания к объективному единству апперцепции. Словечко “есть”, выражающее отношение внутри суждения, имеет целью отличение объективного единства данных представлений от субъективного»  [ 13 ]  .

Пытаясь подобающим образом продумать эти положения, мы должны прежде всего обратить внимание на то, что теперь уже не только связка «есть» определяется иначе, но и выходит на свет отношение этого «есть» к единству связывания (собирания).

Взаимопринадлежность бытия и единства, ἐόν и ἕν, открывается мысли уже в великом начале европейской философии. Когда сегодня нам просто называют два эти слова, «бытие» и «единство», то мы почти и не способны удовлетворительно ответить, в чём их взаимопринадлежность, или хотя бы разглядеть основание этой взаимопринадлежности; потому что ни «единство» и единение мы не мыслим из собирающе-раскрывающего существа логоса, ни «бытие» не мыслим как самораскрывающееся присутствие, ни тем более не мыслим мы уже и греками оставленную без осмысления взаимопринадлежность обоих.

Прежде чем проследить, как в мысли Канта дает о себе знать взаимопринадлежность бытия и единства и как тезис Канта о бытии открывает тут свое богатейшее и лишь теперь могущее быть обоснованным содержание, приведем применяемый Кантом пример, который пояснит нам объективный смысл «есть» как связки. Пример гласит:

Если бы я рассматривал последовательность представлений лишь как некий процесс в субъекте, по законам ассоциации, тогда «я мог бы говорить лишь: когда я несу тело, то ощущаю давление тяжести; но я не мог бы сказать: оно, это тело, есть нечто тяжелое; последнее означает, что эти два представления связаны в объекте, т. е. безотносительно к состоянию субъекта, а не просто соединились в восприятии (сколь угодно часто повторяющемся)».

По кантовскому толкованию связки «есть», связь субъекта и предиката предложения выражается в ней как объективная. Всякая связь несет с собой единство, внутри которого, в которое она связывает данную множественность. Если, однако, единство не может возникать лишь из связи, поскольку последняя заранее уже от единства зависит, то в чём тогда коренится единство? По Канту, его надо «искать выше», над связующим полаганием, осуществляемым в рассудке. Это то ἕν (единящее единство), которое является источником всякого σύν (син-) каждого θέσις (-теза). Кант называет его поэтому «исходным синтетическим единством». Оно заранее уже привходит (adest) во всякое представление, в перцепцию. Оно есть единство исходного синтеза апперцепции. Поскольку оно делает возможным бытие сущего, или, говоря языком Канта, объективность объекта, оно располагается выше, за пределами объекта. Поскольку оно делает возможным предмет как таковой, оно называется «трансцендентальной апперцепцией». В заключение § 15 (В 131) Кант говорит о нём, что оно «само содержит основание единства различных понятий в суждениях, а тем самым [основание] возможности рассудка, даже в его логическом применении»  [ 14 ]  .

Если в своей докритической работе Кант еще мирится с тем, что бытие и существование не поддаются дальнейшему разъяснению в их отношении к способностям рассудка, то путем критики чистого разума он достигает того, что не только уясняет способности рассудка, но и объясняет возможность самого рассудка из ее основания. При этом восхождении в местность возможности рассудка, при этом решающем шаге от докритического рассмотрения в область критического вопрошания одно всё же остается неприкосновенным. Это та нить, за которую держится Кант при выдвижении и разъяснении своего тезиса о бытии: а именно что бытие и его виды надо определять из их отношения к рассудку.

Правда, более глубокое критическое определение рассудка дает теперь гарантию видоизмененного и более богатого объяснения бытия. Ибо теперь в горизонт кантовской мысли собственно и попадают модальности, виды «существования» и их определение. Кант сам пребывает в уверенности, что он достиг той точки, откуда можно выводить определение бытия сущего. Свидетельством тому опять же примечание, которое впервые появляется лишь в тексте второго издания «Критики чистого разума» (§ 16, В 134, прим.):

«Итак, синтетическое единство апперцепции есть высшая точка, с которой следует связывать всякое применение рассудка, даже всю логику, а за нею — трансцендентальную философию; больше того, эта способность [вышеназванная апперцепция] и есть сам рассудок»  [ 15 ]  .

Апперцепция эта 1) заранее присутствует во всяком представлении как сообщающая ему единство и 2) при такой заранее-заданности единства одновременно отнесена к аффицированию. Так понятая апперцепция есть «высшая точка, с которой следует связывать... всю логику». Кант не говорит: к которой следует привязывать. Тогда получилось бы, что логика задним числом привешивается к чему-то существующему без этой «логики». Трансцендентальная апперцепция есть, напротив, «высшая точка, с которой» логика в целом как таковая заранее связана, от которой зависит, которую дополняет, поскольку ее существо прикреплено к трансцендентальной апперцепции, почему ее и надо мыслить из этого источника и только отсюда.

А что в приведенном тексте значит «за нею»? Смысл здесь не тот, что логика в целом сама по себе предшествует подчиненной ей трансцендентальной философии; говорится следующее: когда и только когда вся логика встроена в точку трансцендентальной апперцепции, она может функционировать внутри критической, соотнесенной с данностью чувственного созерцания онтологии, а именно как путеводная нить при определении понятий (категорий) и основоположений бытия сущего. Дело обстоит так потому, что «первое чистое познание рассудка» (т. е. определяющая чеканка бытия сущего) есть «основоположение исходного синтетического единства апперцепции» (§ 17, В 137). Соответственно, это основоположение есть основоположение единения, «единство» же есть не плоская совместность, а соединяюще-собирающее начало, λόγος в изначальном смысле, только переведенный и переложенный на Я-субъект. Этот λόγος и связует собою «логику» в целом.

Названием «трансцендентальная философия» Кант обозначает преобразившуюся после критики чистого разума онтологию, которая осмысливает бытие сущего как предметность предмета опыта. Ее почва в логике. Но это уже не формальная логика, а логика, определяемая исходным синтетическим единством трансцендентальной апперцепции. На такой логике и основана онтология. Этим подтверждается уже сказанное: бытие и существование определяются из отношения к применению рассудка.

Истолкование бытия и сущего и теперь еще проходит под ведущей рубрикой «бытие и мышление». Но правомерное применение рассудка покоится на том, что мышление как полагающе-умозаключающее представление, как полагание и высказывание определяется из трансцендентальной апперцепции и привязано к аффекции через чувства. Мышление погружено в задетую чувственностью, т. е. конечную субъективность человека. «Я мыслю» значит: я связываю чувственно данное многообразие представлений в предвосхищающей ориентации на единство апперцепции, которое расчленяется на ограниченное многообразие понятий чистого рассудка, т. е. категорий.

Одновременно с критическим развертыванием существа рассудка идет сужение его применения, — а именно до определения того, что дано чувственным созерцанием и его чистыми формами. С другой стороны, сужение употребления рассудка рамками опыта одновременно открывает путь к более изначальному определению существа самого рассудка. Устанавливаемое в полагании есть установление некой данности, которая в свою очередь через это устанавливание и полагание становится для полагания противо-положенным, предметом, брошенным перед ним, объектом. Установленность (полагание), т. е. бытие, превращается в предметность. Если и в «Критике чистого разума» Кант еще говорит о вещи, как например в утвердительном высказывании своего тезиса о бытии, то «вещь» всегда означает пред-мет, объ-ект в самом широком смысле представленного нечто, некоего X. Соответственно в предисловии ко второму изданию «Критики чистого разума» (В XXVII) Кант говорит, что критика

«учит принимать объект в двояком значении, а именно как явление или как вещь в себе»  [ 16 ]  .

«Все предметы вообще» критика разделяет на «феномены и ноумены» (А 235, В 294)  [ 17 ]  . Эти последние подразделяются на ноумены в негативном и в позитивном рассудке. То, что в чистом, не связанном чувственностью рассудке вообще представлено, но не познано и непознаваемо, расценивается как X, который мыслится как то, что лежит в основе являющегося предмета. Ноумен в положительном смысле, т. е. нечувственный предмет, взятый сам по себе, напр. Бог, остается закрытым для нашего теоретического познания, поскольку мы не располагаем никаким нечувственным созерцанием, которому этот предмет мог бы непосредственно предстать сам по себе.

Ни с определением бытия как полагания, ни вообще с понятием бытия «Критика» не расстается. Поэтому мнение, будто благодаря кантовской философии понятие бытия, как выражаются, «упразднено», есть ошибка неокантианства, дающая о себе знать и по сей день. Доминирующий издревле смысл бытия (постоянное присутствие) в кантовском критическом истолковании бытия как предметности предмета опыта не только сохраняется, но даже благодаря определению «предметность» снова выходит на передний план в особенно рельефном виде, тогда как господствующим в остальной истории философии истолкованием бытия как субстанциальности субстанции этот смысл прямо затемняется и даже искажается. При этом в духе критического истолкования бытия Кант определяет «субстанциальное» всецело как предметность: субстанциальное означает не что иное «как такое понятие предмета вообще, которое остается (subsistiert), когда в нём мыслят просто трансцендентальный субъект без всяких предикатов» (А 414, В 441)  [ 18 ]  .

Да будет позволено заметить здесь, что мы хорошо сделаем, если будем понимать в языке Канта слова «пред-мет» и «объ-ект» также и буквально, поскольку в них звучит то отношение к мыслящему Я-субъекту, из какового отношения бытие как полагание получает свой смысл.

Поскольку существо полагания определяется исходя из трансцендентальной апперцепции, соотнесенной с чувственной аффекцией, как объективное полагающее высказывание, как объективное суждение, то и «высшая точка» мышления, т. е. возможность самого рассудка, необходимо оказывается основанием всех возможных высказываний и, значит, основоположением. Так, впрочем, и гласит заголовок § 17 (В 136):

«Основоположение о синтетическом единстве апперцепции есть высший принцип всякого применения рассудка»  [ 19 ]  .

Соответственно, систематическое истолкование бытия сущего, т. е. предметности предмета опыта, может достигаться лишь в основоположениях. В этом обстоятельстве уже заложено основание того, что благодаря Гегелю, на пути через Фихте и Шеллинга «наука логики» станет диалектикой, вращающимся в себе движением основоположений, которое есть сама абсолютность бытия, «Систематическое представление всех синтетических основоположений» Кант вводит следующим высказыванием (А 158–159, В 197–198):

«Что где-то вообще имеют место основоположения, это следует приписать исключительно чистому рассудку, который есть не только способность устанавливать правила относительно совершающегося, но и сам источник основоположений, в согласии с которым всё (что может предстать нам лишь в качестве предмета) необходимо подчинено правилам, поскольку без таковых явления никогда не сопровождались бы познанием соответствующего им предмета»  [ 20 ]  .

Те основоположения, которые «объясняют» модальность бытия, называются у Канта «постулатами эмпирического мышления вообще». Кант специально замечает, что «наименования» для четырех главных групп в «таблице основоположений» (а именно «аксиомы наглядного созерцания», «антиципации восприятия», «аналогии опыта» и «постулаты эмпирического мышления вообще») он «преднамеренно выбрал с тем чтобы не оставить незамеченными различия в аспекте очевидности и применения этих основоположений» (А 161, В 200). Мы вынуждены ограничиться здесь характеристикой четвертой группы «постулатов», притом с единственной целью показать, как в этих основоположениях прочерчивается ведущее у Канта понятие бытия как полагания.

Отложим пока прояснение термина «постулаты», будем только помнить, что этот термин вновь встретится нам в высшей точке собственно метафизики Канта, где идет речь о постулатах практического разума.

Постулаты — это «требования». Кто или что требует и для чего требуется требуемое? В качестве «постулатов эмпирического мышления вообще» их требует само это мышление от своего источника, от существа рассудка, и требует для обеспечения возможности полагать то, что дает чувственное восприятие, а тем самым для обеспечения возможности связывать в единство существование, т. е. действительность многообразия явлений. Действительное есть всегда действительное чего-то возможного; а то, что оно — действительное, отсылает в конечном счете к чему-то необходимому. «Постулаты эмпирического мышления вообще» суть основоположения, посредством которых объясняются возможность, действительность и необходимость, поскольку этими тремя обусловлено существование предмета опыта.

Первый постулат гласит: «То, что согласуется с формальными условиями опыта (по созерцанию и по понятиям), возможно».

Второй постулат гласит: «То, что связано с материальными условиями опыта (ощущения), действительно».

Третий постулат гласит: «То, связь чего с действительным определена в соответствии с общими условиями опыта, есть (существует) необходимо»  [ 21 ]  .

Мы не станем замахиваться на то, чтобы с налета до последней прозрачности понять содержание этих основоположений. Однако для их первого понимания мы уже подготовлены, а именно тем, что Кант объявляет о бытии в отрицательной части своего тезиса: «Бытие явно не есть реальный предикат». Подразумевается, что бытие, а значит и виды бытия — возможность, действительность, необходимость — говорят не о том, что есть предмет, объект, но лишь о том, как предмет относится к субъекту. С оглядкой на это «как» перечисленные бытийные понятия и называются «модальностями». Да и сам Кант начинает свое толкование «постулатов» следующим положением:

«Категории модальности имеют в себе ту особенность, что как определения объекта они ни в малейшей мере не расширяют понятие [а именно понятие субъекта предложения], к которому они присоединяются в качестве предикатов, но выражают лишь отношение к способности познания» (А 219, В 266)  [ 22 ]  .

Снова заметим: бытие и существование Кант объясняет теперь уже не из отношения к способности рассудка, а из отношения к способности познания, т. е., разумеется, опять же к рассудку, к способности суждения, но так, что последняя получает свое определение через связь с опытом (ощущением). Бытие остается всё равно полаганием, но втянутым в отношение к аффекции. В предикатах возможного бытия, действительного бытия, необходимого бытия заключается «определение объекта», однако всего лишь «известное» определение, поскольку нечто высказывается об объекте самом по себе, о нём как объекте, а именно в аспекте его объективности, т. е. пред-поставленности, в аспекте присущего ему существования, а не в аспекте его реальности, т. е. вещности. Для критически-трансцендентального истолкования бытия сущего докритический тезис, что бытие «вовсе не есть предикат», уже не годится. Бытие как возможное бытие, действительное бытие, необходимое бытие — это хотя и не реальный (онтический), но трансцендентальный (онтологический) предикат.

Только сейчас мы начинаем понимать странный поначалу оборот речи, применяемый Кантом в утвердительной части своего тезиса о бытии в тексте «Критики чистого разума»: «Бытие... есть просто полагание вещи или известных определений самих по себе». «Вещь» значит теперь, на языке «Критики», объект или предмет. «Известные» определения объекта как объекта знания — это определения не реальные, модальности бытия. В качестве таковых они суть полагания. Насколько это отвечает истине, должно выявиться из содержания трех постулатов эмпирического мышления вообще.

Обратим пока внимание лишь на то, что — и каким образом — в кантовском истолковании видов бытия бытие мыслится как полагание.

Возможное бытие объекта состоит в такой установленности чего-либо, когда последнее «согласуется с» тем, что дано в чистых формах созерцания, т. е. в пространстве и времени, в качестве такой данности подлежа определению через чистые формы мышления, т. е. категории.

Действительное бытие объекта есть установленность некоторой возможности таким образом, что установленное «связано с» чувственным восприятием.

Необходимое бытие объекта есть установленность чего-то такого, что «сопряжено с» действительным по общим законам опыта.

Возможность — согласованность с...

Действительность — связь с...

Необходимость — сопряженность с...

В каждой из модальностей действует полагание всякий раз другого отношения к тому, что требуется для существования предмета опыта. Модальности суть предикаты этого всякий раз требующегося отношения. Основоположения, объясняющие эти предикаты, «требуют» то, что требуется для возможного, действительного, необходимого существования предмета. Поэтому Кант и закрепляет за своими основоположениями именование постулатов. Они суть постулаты мышления в том двояком смысле, что, во-первых, их «требования» исходят от рассудка как источника мышления и вместе с тем, во-вторых, они обязательны для мышления постольку, поскольку посредством своих категорий оно призвано определить опытно-данное в существующий предмет. «Постулаты эмпирического мышления вообще» — это «вообще» значит, что хотя постулаты названы в таблице основоположений чистого рассудка на четвертом и последнем месте, однако по рангу они первые, потому что им заранее должно удовлетворять всякое суждение о предмете опыта.

Постулатами именуется то, что заранее требуется для полагания опытного предмета. Постулатами именуется бытие, относящееся к существованию сущего и выступающее в качестве явления объектом для познающего субъекта. Тезис Канта о бытии остается в силе: бытие есть «просто полагание». Но теперь тезис раскрывает свое более богатое содержание. «Просто» имеет в виду чистое отношение объективности объекта к субъективности человеческого познания. Возможность, действительность, необходимость суть полагания разных способов этого отношения. Различие в способах полагания определяется из источника исходного полагания. Это — чистый синтез трансцендентальной апперцепции. Она есть первоакт познающего мышления.

Поскольку бытие не есть реальный предикат, но всё же предикат, а стало быть приписывается объекту, при том что невыводим из вещного содержания объекта, то предикаты модальности бытия не могут исходить из объекта; наоборот, как виды полагания они должны возникать в субъективности. Полагание и его модальности существования определяются из мышления. Так тезис Канта о бьгтии невысказанно пронизан ведущей темой: бытие и мышление.

При «разъяснении» постулатов и еще до того, вычерчивая таблицу категорий, Кант различает возможность, действительность и необходимость, причем не говорится и вопроса даже не ставится о том, где лежит основание для различения возможности и действительности.

Лишь спустя десять лет после «Критики чистого разума», в заключение своего третьего шедевра, «Критики способности суждения» (1790), Кант касается этого вопроса, притом опять же эпизодически, в § 76, озаглавленном «Замечание». И двадцатилетний Шеллинг в своей появившейся через пять лет первой работе (1795) «Я как первоначало философии, или о безусловном в человеческом знании» оканчивает заключительное примечание к своему труду следующим утверждением:

«Возможно, никогда еще на столь немногочисленных страницах не теснилось такое множество глубоких мыслей, как это произошло в § 76 “Критики телеологического суждения”» (Philosophische Schriften, I. Band, 1809, S. 114, Werke, I, 242).

Поскольку сказанное здесь Шеллингом справедливо, не будем претендовать на полное осмысление этого § 76. Для целей настоящего изложения надо только показать, что и в названном высказывании о бытии Кант тоже держится определения бытия как полагания. Кант говорит:

«Основание» для «безусловно необходимого человеческому рассудку» различения между возможностью и необходимостью вещей «лежит в субъекте и в природе его познавательных способностей»  [ 23 ]  .

Чтобы пользоваться последними, для нас, людей, «потребны два совершенно разнородных момента»  [ 24 ]  . В каком смысле? Совершенно различны рассудок и чувственное созерцание; первый требуется «для понятий», второе — «для соответствующих им объектов». Предмет никогда не может быть дан нам нашим рассудком. Со своей стороны, наше чувственное созерцание неспособно установить то, что им дано, как предмет в его предметности. Взятый сам по себе, наш рассудок может посредством своих понятий мыслить тот или иной предмет лишь в его возможности. Чтобы познать предмет как действительный, необходимо аффинирование через чувства. В свете только что сделанных замечаний мы поймем следующее решающее положение Канта:

«Всякое наше различение просто возможного и действительного покоится на том, что первое означает лишь полагание представления той или иной вещи относительно нашего понятия и вообще нашей мыслительной способности, а второе [действительное] — полагание вещи самой по себе (вне этого понятия)»  [ 25 ]  .

Из собственных слов Канта выходит: возможность и действительность суть разные способы полагания. Различение их для нас, людей, необходимо потому, что вещность предмета, его реальность объективна для нас лишь тогда, когда объективность определяется рассудком как чувственно данная, и наоборот, когда рассудку дается извне то, что он должен определить.

Титул «объективная реальность» — что значит: полагаемая в качестве объекта вещность — Кант применяет для бытия того сущего, которое доступно нам как предмет опыта. Соответственно, в решающем месте «Критики чистого разума» Кант говорит:

«Если только знание обладает объективной реальностью, т. е, относится к предмету и в нём имеет значение и смысл, то необходимо, чтобы этот предмет мог быть так или иначе дан» (А 155, В 194)  [ 26 ]  .

Указанием на неизбежность различения возможности, действительности и на их основание обнаруживается: в существе бытия сущего, в полагании правит структура обязательного различения возможности и действительности. Заглянув в это основание бытийной структуры, мы, кажется, достигли предела того, что Кант может сказать о бытии. Так действительно кажется, если мы ищем готовых выводов, вместо того чтобы обратить внимание на путь Канта

В своем определении бытия Кант совершает, однако, еще один шаг, причем снова лишь в виде догадки, так что до систематического представления о бытии как полагании дело не доходит. В контексте творчества Канта это не означает никакой ущербности, поскольку эпизодичные высказывания о бытии как полагании присущи стилю его мысли.

Непременность последнего сделанного Кантом шага мы можем пояснить посредством следующего рассуждения. Свои высказывания о бытии Кант называет «разъяснениями» и «толкованиями». Те и другие призваны в ясности и чистоте показать, что он подразумевает под бытием. Определяя последнее как «просто полагание», он понимает бытие исходя из некоторой определенной точки, а именно из полагания как акта человеческой субъективности, т. е. ориентированного на чувственную данность человеческого рассудка. Назовем возведение к этой точке уточнением. Те разъяснения и толкования опираются на это уточнение. В результате проясняется ближайшим образом искомая точка, но не видна еще система точек, т. е. исходя из чего бытие определяется как полагание, а стало быть, в свою очередь, определяется само полагание.

И вот в заключение позитивной части своего истолкования человеческого опыта сущего и предмета этою опыта, т. е. в заключение своей критической онтологии Кант помещает приложение под заглавием «О двусмысленности рефлективных понятий»  [ 27 ]  . По-видимому, это «Приложение» вставлено очень поздно, уже после завершения «Критики чистого разума». В историко-философском аспекте оно выражает размежевание Канта с Лейбницем. Рассмотренное в плане собственной мысли Канта, это «Приложение» содержит ретроспективное осмысление проделанных мыслью шагов и пройденного при этом измерения. Ретроспективное осмысление само есть новый шаг — предельный, совершенный Кантом в истолковании бытия. Поскольку это истолкование сводится к сужению применения рассудка до рамок опыта, дело в нём идёт об ограничении рассудка. Оттого в «Примечании» к этому «Приложению» (А 280, В 336) Кант говорит, что уточнение рефлективных понятий «весьма полезно для надежного определения и обеспечения границ рассудка».

«Приложением» обеспечивается то обеспечение, каким «Критика чистого разума» Канта удостоверяет человеческое теоретическое познание во всём его диапазоне. И здесь мы тоже вынуждены довольствоваться единственным замечанием, которое должно только показать, каким образом Кант прочерчивает в «Приложении» координаты точки, к которой относится бытие как полагание. В истолковании бытия как полагания заложено решение о том, что полагание и установленность предмета проясняются из различных отношений к познавательной способности, т. е. в обратной отнесенности к ней, в «обратном склонении», в рефлексии. И когда различные рефлективные отношения как таковые специально вводятся в поле зрения и тем самым сравниваются друг с другом, то становится очевидным, что истолкование их должно проходить в соответствии с определенными ориентирами.

Это рассмотрение переходит затем к «состоянию духа», т. е. к человеческому субъекту. Рассмотрение уже не устремляется прямо к предмету опыта, оно отклоняется назад к опытно-постигающему субъекту, становится рефлексией. Кант говорит о «размышлении» (Überlegung).

А когда рефлексия направлена на те состояния и отношения представляющей деятельности, благодаря которым вообще делается возможным определить бытие сущего, то такая рефлексия, направленная на координаты точки, к которой относится бытие, становится трансцендентальной рефлексией. Соответственно Кант пишет (А 261, В 317):

«Акт, коим сравнение представлений вообще я сопоставляю с познавательной способностью, в которой это сравнение происходит и посредством которой я произвожу различения независимо от того, сравниваются ли представления между собой как принадлежащие рассудку или чувственному созерцанию, я называю трансцендентальной рефлексией»  [ 28 ]  .

При прояснении возможного бытия как полагания в игру вступило отношение к формальным условиям опыта и тем самым понятие формы. При прояснении действительного бытия речь пошла о материальных условиях опыта и тем самым о понятии материи. Прояснение модальностей бытия как полагания осуществляется поэтому в свете различия материи и формы. Различие принадлежит координатам точки, определяющей место бытия как полагания.

Поскольку с помощью этих понятий определяется отношение рефлексии, они называются понятиями рефлексии. Однако способ и прием, каким определяются понятия рефлексии, сам есть рефлексия. Предельное определение бытия как полагания достигается для Канта в рефлексии о рефлексии, а стало быть, в некотором отличительном способе мышления. Это обстоятельство упрочивает правомерность отнесения кантовских размышлений о бытии под рубрику бытие и мышление. Смысл рубрики кажется однозначным. Однако в ней кроется нечто недовыясненное.

При раскрытии и обосновании различия между возможностью и действительностью обнаружилось, что полагание действительного выходит за пределы простого понятия возможного, во внешнее по отношению к интимности субъективного состояния субъекта. В дело вступает тем самым различение «внутреннего» и «внешнего». Внутреннее означает внутренние определения вещи, исходящие от рассудка (qualitas — quantinas), в отличие от внешнего, т. е. от тех определений, которые обнаруживаются при созерцании пространства и времени в качестве внешних взаимоотношений вещей как явлений. Различие этих понятий рефлексии и сами они раскрываются перед трансцендентальной рефлексией.

Прежде вышеназванных понятий трансцендентальной рефлексии «материя и форма», «внутреннее и внешнее» Кант указывает еще «тождество и различие», «гармония и противоборство». О названных на четвертом месте последними рефлективных понятиях «материя и форма» он, однако, говорит:

«Это — два понятия, которые кладутся в основу всякой другой рефлексии, столь неразрывно связаны они со всяким применением рассудка. Первое [материя] означает вообще всё то, что поддается определению, второе — определение первой» (А 266, В 322)  [ 29 ]  .

Уже простое перечисление понятий рефлексии дает нам намек для более основательного понимания тезиса Канта о бытии как полагании. Полагание выступает внутри структуры форма-материя. Эта структура истолковывается как различие определения и определяемого, т. е. с учетом спонтанности акта рассудка в его отношении к рецептивности чувственного восприятия. Бытие как полагание уточняется, т. е. включается в структуру человеческой субъективности как места происхождения его существа.

Доступ к субъективности дает рефлексия. Поскольку рефлексия как трансцендентальная направлена не прямо на объекты, а на отношение объективности объекта к субъективности субъекта, и поскольку тем самым тема рефлексии в качестве такого отношения уже есть со своей стороны некоторое обратное отношение к мыслящему Я, постольку рефлексия, посредством которой Кант проясняет и уточняет бытие как полагание, оказывается рефлексией о рефлексии, мышлением мышления, отнесенного к чувственному восприятию. Уже не раз упоминавшаяся ведущая тема в кантовском истолковании бытия, рубрика бытие и мышление, звучит теперь яснее в своем более богатом содержании. И тем не менее в своем основополагающем смысле эта ведущая рубрика остается еще туманной. В ее формулообразной редакции скрывается двусмысленность, которую нужно продумать, коль скоро тема бытие и мышление не только характеризует кантовское истолкование бытия, но и намечает основную черту, прочерчивающую собой ход всей истории философии.

Прежде чем в заключение вывести на свет названную двусмысленность, нам может понадобиться хотя бы издали показать, каким образом в кантовском истолковании бытия как полагания говорит традиция. Уже из раннего трактата Канта, «Основание для доказательства», мы видим, что прояснение бытия проходит в ориентации на существование, поскольку предметом рассуждения выступает «доказательство существования Бога». Вместо «существования» язык метафизики говорит также existentia. Достаточно вспомнить об этом слове, чтобы в sistere, устанавливании, опознать связь с роnеrе и полаганием; existentia есть actus, quo res sistitur, ponitur extra statum possibilitatis (ср. Хайдеггер, «Ницше», 1961, т. II, с. 417 слл.)  [ 30 ]  .

Однако, заметив это, мы должны отказаться от господствующего инструментального и рассчитывающего отношения к языку и открыться для издалека правящей силы и размаха его сказа.

В испанском языке слово для обозначения бытия — ser. Оно происходит от sedere, сидеть. Мы говорим об «оседлости» и «селении». Так называется место, где поддерживается жилище. Держаться чего-то — значит присутствовать при... Гёльдерлин хотел «воспеть селения князей и предков их». Конечно, думать, будто с вопросом о бытии можно расправиться путем расчленения словесных значений, было бы глупо. Между тем прислушивание к сказу языка при необходимой осмотрительности и при чутье к связи говоримого могло бы намекнуть нам на дело мышления.

Последнее призвано спросить: что же всё-таки называется бытием, если оно дает определить себя из представления как полагание и установленность? Это вопрос, который Кант уже не ставит, как не ставит и следующие: что же всё-таки называется бытием, если полагание дает определить себя через сочетание формы и материи? Что же всё-таки называется бытием, если при определении установленности установленного эта установленность выступает в двояком образе субъекта, во-первых, как субъект предложения в отношении к предикату, во-вторых, как Я-субъект в отношении к объекту? Что же всё-таки называется бытием, если его оказывается возможным определить из subiectum, т. е., по-гречески, из ὑποκείμενον? Это последнее есть заранее-уже-предлежащее, ибо постоянно присутствующее. Поскольку бытие определяется как присутствование, сущее есть данное и предлежащее, ὑποκείμενον? Отношение к сущему есть допущение его предлежания как вид полагания, роnere. В этом заключена возможность устанавливания и поставления. Поскольку бытие высвечивается как присутствование, то отношение к сущему как предлежащему может стать полаганием, устанавливанием, представлением и установлением. В тезисе Канта о бытии как полагании, но также и во всей области его истолкования бытия сущего как объективности и объективной реальности правит бытие в смысле держащегося пребывания.

Бытие как просто полагание развертывается в модальности. Сущее устанавливается в своем полагании через высказывание, отнесенное к чувственной аффекции, т. е. через эмпирическую способность суждения при эмпирическом применении разума внутри определяющегося таким образом разума. Бытие объясняется и уточняется из отношения к мышлению. Объяснение и уточнение имеют характер рефлексии, которая дает о себе знать как мышление о мышлении.

Что остается теперь еще неясным в ведущей рубрике «бытие и мышление»? Если мы подставим в эту рубрику то, что приоткрылось нам в ходе изложения тезиса Канта, то вместо бытия мы скажем: полагание, вместо мышления: рефлексия рефлексии. Тогда рубрика «бытие и мышление» будет значить то же, что полагание и рефлексия рефлексии. То, что стоит здесь по обе стороны связки «есть», прояснено в кантовском смысле.

Что, однако, значит в «бытии и мышлении» это «и»? Люди не смущаются ответом и держат его наготове. Любят ссылаться при этом на одно из древнейших положений философии, на изречение Парменида, гласящее: τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι. «Ибо одно и то же мышление и бытие».

Отношение между мышлением и бытием — тожество, идентичность. Ведущая рубрика «бытие и мышление» означает: бытие и мышление идентичны. Как если бы было уже решено, что значит «идентичны»; как если бы смысл тожества лежал у нас в руках, и именно в этом исключительном «случае», касающемся отношения между бытием и мышлением. Оба явно не похожи на вещи и предметы, отношения между которыми можно невозбранно вычислять в какую угодно сторону. Ни в каком случае «тожественны» не значит «равны». Бытие и мышление: в этом «и» таится весь вопрос как прежней философии, так и сегодняшнего мышления.

Вместе с тем, через изложение кантовского тезиса неоспоримо выявлено, что бытие как полагание определяется из отношения к эмпирическому применению рассудка. В «и» ведущей рубрики подразумевается это отношение, точка опоры которого, по Канту, в мышлении, т. е. в акте человеческого субъекта.

Какого рода это отношение? Характеристика мышления как рефлексии рефлексии дает нам один, правда, лишь приблизительный, чтобы не сказать обманчивый, намек. Мышление входит в игру двояким образом: сначала как рефлексия, потом как рефлексия рефлексии. Только что это всё значит?

Если принять, что характеристики мышления как рефлексии достаточно, чтобы очертить его отношение к бытию, то это значит: мышление задает в качестве простого полагания горизонт, на котором можно заметить такие вещи, как положенность, предметность. Мышление функционирует как задание горизонта для истолкования бытия с его модальностями как полагания.

Мышление как рефлексия рефлексии, напротив, подразумевает прием, которым словно инструментом и орудием, через который истолковывается увиденное в горизонте полагания бытие. Мышление как рефлексия означает горизонт, мышление как рефлексия рефлексии означает орудие истолкования бытия сущего. В ведущей рубрике «бытие и мышление» мышление в показанном сущностном смысле оказывается неизменно двузначным, и это — сплошь через всю историю европейской мысли.

А что если мы примем бытие в смысле исходной греческой мысли как высветляюще-держащееся присутствие вещей, не только и не в первую очередь как установленность в устанавливании рассудком? Может ли горизонтом для этого исходного облика бытия служить представляющее мышление? Явно нет, если, конечно, самовысветляющее и самоподдерживающее присутствие отлично от установленности, пусть даже эта установленность и остается в родстве с тем присутствованием, ибо установленность обязана присутствованию своим сущностным истоком.

Если дело обстоит так, не должен ли также и способ истолкования бытия, образ мышления, иметь соответственно другой характер? Теория мышления издавна называется «логикой». Если, однако, мышление в своем отношении к бытию двузначно — как задание горизонта и как инструмент, — то не оказывается ли в свете сказанного двузначным и то, что называется «логикой»? Не становится ли тогда совершенно проблематичной «логика» как органон и как горизонт истолкования бытия? Мысль, пробивающаяся в этом направлении, не нападает на логику, но тратит себя на достаточное определение логоса, т. е. того сказа, в котором дается слово бытию как единственно достойному осмысления.

В неприметном «есть» таится всё достойное осмысления бытие. Прежде всего заслуживающим осмысления оказывается тут, однако, то, что мы сомневаемся, может ли быть «бытие», само это «есть» или бытие никогда не «есть» и тем не менее остается истиной: бытие имеет место.

Но откуда исходит, к кому переходит имение в этом «имеет место», кем и каким образом дарится?

Бытие не может быть. Если бы оно было, оно не оставалось бы уже бытием, а стало бы сущим.

И всё же не говорит ли мыслитель, впервые продумавший бытие, не говорит ли Парменид (фр. 6): ἔστι γὰρ εἶναι, «ибо бытие есть» — «ибо присутствие присутствует»? Если вспомнить, что в εἶναι, присутствии, говорит собственно ἀλήθεια, непотаенность, то присутствие, подчеркнуто высказанное в этом ἔστι об εἶναι, значит: допущение присутствовать. Бытие — в собственном смысле: то, чем присутствование предоставлено.

Выдается ли здесь бытие, которое есть, за нечто сущее, или здесь сказано бытие, τὸ αὐτό (само), καθ' αὑτὸ, по самому себе? Тавтология ли здесь звучит? Безусловно. Но тавтология в высшем смысле, которою не ничто, а всё сказано: нечто исходно и впредь задающее меру для мысли. Потому эта тавтология таит в себе несказанное, непродуманное, неспрошенное. «Ибо присутствование присутствует».

Что значит здесь присутствование? Настоящее? Чем настоящее определяется? Не обнаруживается ли здесь, точнее, не таится ли здесь непродуманный характер потаенного существа времени?

Если дело обстоит так, то вопрос о бытии должен подойти под ведущую рубрику: «Бытие и время».

А тезис Канта о бытии как чистом полагании?

Если положенность, установленность, предметность оказывается производной присутствования, то тезис Канта о бытии принадлежит к тому, что во всей метафизике остается непродуманным.

Ведущая рубрика метафизического определения бытия сущего, «бытие и мышление», недостаточна даже хотя бы для постановки вопроса о бытии, не говоря уж о том, чтобы найти на него ответ.

Тем не менее тезис Канта о бытии как чистом полагании остается вершиной, откуда открывается вид назад вплоть до определения бытия как ὑποκεῖσθαι, предлежания, и вперед в спекулятивно-диалектическое истолкование бытия как абсолютного понятия.
Сноски
Copyright © Bibikhin Все права защищены
Наверх
array(2) {
  ["ruID"]=>
  int(1)
  ["img_load"]=>
  string(0) ""
}